Тридцать лет назад. Осень.
Женщина бежала через лес, прижимая к груди свёрток. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, раздирали кожу, но она не замечала боли. В ушах шумела кровь, заглушая всё, кроме одного – тяжёлого дыхания погони, которое становилось всё ближе. Треск сучьев за спиной звучал как удары сердца – слишком частые, слишком нечеловеческие.
Она споткнулась о корень, упала на колени в холодную грязь, но удержала ребёнка. Тот даже не пискнул – спал, убаюканный бегом, или, может, от страха притих. Женщина поднялась, ободранные ладони саднило, но некогда было смотреть. Вперёд. Только вперёд.
Лес вокруг стоял осенний, голый, чёрный. Голые берёзы белели в темноте, как скелеты. Листва под ногами шуршала так громко, что казалось, весь мир слышит, где она. Пахло прелой листвой, грибной сыростью и ещё чем-то горьким – запахом увядания, конца. Холод пробирал до костей, но пот заливал глаза. Она сбилась с тропы давно, может, час назад, может, два. Знала только одно: нужно увести его подальше от того места. От той избы. От того, что живёт в Чёрном Логу.
Бабка Агафья говорила: если сам отдашь страх – может, отпустит других. Тогда не понимала. Теперь поняла.
Впереди показалось старое дерево – огромный тополь, каких в этих лесах почти не осталось. Ствол в три обхвата, кора вся в глубоких морщинах, а у самого корня – тёмный провал дупла. Женщина рванула к нему, упала на колени, заглянула внутрь. Сухо. Темно. Достаточно, чтобы спрятать самое дорогое.
Она развернула свёрток. Мальчику было месяцев шесть, не больше. Он спал, смешно нахмурив бровки, и даже не просыпался. Тёмные ресницы вздрагивали – ему, наверное, снилось что-то хорошее. Домашнее. Тёплое. Женщина скинула с себя кофту – тонкую, вязаную, но ещё хранящую тепло тела – и закутала ребёнка, оставляя свободным только носик, чтобы дышал. Руки дрожали так сильно, что она едва могла управлять пальцами.
– Сиди тихо, – прошептала она, касаясь губами его лба. – Что бы ни случилось – не выходи. Слышишь? Не выходи, пока кто-то свой не позовёт. Я… я вернусь. Я обязательно вернусь.
Она всхлипнула, но сдержала слёзы. Нельзя плакать. Нельзя, чтобы он почувствовал её страх. Дети чувствуют такие вещи – даже сквозь сон, даже через кожу. Она гладила его по голове, запоминая каждую чёрточку: мягкие волосики, пухлые щёчки, крошечный носик. В памяти останется это лицо – на всю жизнь, которая сейчас, может быть, закончится.
– Я тебя люблю, – выдохнула она одними губами. – Больше всего на свете. Прости меня, сыночек. Прости, что не выращу. Прости, что оставляю. Но так ты будешь жить. Ты будешь жить.
