Утро поднималось над лесом медленно, будто нехотя – сквозь плотную завесу тумана, что лежал между стволами молочными языками, лизал корни, обволакивал валежник. Воздух ещё не прогрелся, стоял тяжёлый, влажный, и каждый вдох давался с усилием – лёгкие наполнялись не кислородом, а чем-то древним, застоявшимся, тем, чем пахнет земля на глубине в полметра, куда никогда не заглядывает солнце.
Игнат шёл уже третий час. Он знал эти места с детства – каждый овраг, каждую тропу, каждый муравейник. Но сегодня лес казался чужим. Деревья теснили друг друга, ветви сплетались над головой в плотный шатёр, почти не пропуская свет, и в этом полумраке всё выглядело иначе: знакомые стволы кривились, корни выползали из земли, норовя подставить подножку, а мох на камнях казался шкурой какого-то огромного зверя, притаившегося в ожидании.
Он забрёл сюда случайно. Или не случайно – ноги сами принесли, будто кто-то тянул за невидимую нить, намотанную на сердце. Место, куда люди не ходили. Заповедная чаща, о которой старики говорили шёпотом, крестились и переводили разговор на другое. «Туда не суйся, Игнат, – говорил дед. – Там хозяин. Он не любит, когда тревожат».
Игнат тогда не понимал. Думал, сказки. Теперь понимал.
Лес вокруг изменился. Звуки исчезли – сначала пропали птицы, потом стих ветер, потом даже собственное дыхание стало казаться оглушительным, чужим. Тишина легла на плечи тяжестью, от которой закладывало уши. И в этой тишине, откуда-то из глубины, из самой сердцевины чащи, донёсся звук.
Шелест.
Не листвы – листва шелестит иначе, сухо и отрывисто. Этот шелест был похож на дыхание – долгое, тягучее, будто кто-то огромный и древний выдыхал воздух, которым не дышал сотни лет.
Игнат замер. Рука сама потянулась к ножу на поясе, но пальцы лишь скользнули по рукояти – вытащить не решился.
Из тумана проступила тень. Сначала неясная, размытая – она двигалась между стволами, не касаясь земли, или касаясь, но так легко, что даже ветки не дрожали. Потом тень уплотнилась, обрела очертания, и из неё проявились глаза.
Они горели в полумраке тусклым зелёным светом – не волчьим, не кошачьим, а другим, каким светится гнилушка в сыром лесу или болотный газ над трясиной. В них не было злобы. Не было и доброты. Только древность – такая глубокая, что, казалось, в неё можно провалиться, как в омут.
– Ты пришёл, – сказал лес.
Голос шёл отовсюду. Он не имел направления – просто возникал в голове, в груди, в кончиках пальцев. Шелест листвы, скрип стволов, треск сучьев – всё это складывалось в слова, которые Игнат понимал без усилий.
