Ночь стояла над городом хмарная, мокрая, с тем низким, свинцовым небом, какое бывает разве что в июльскую непогодь, когда лето вдруг вспоминает, что оно не вечное, и начинает выть по-осеннему. Град сыпал с этой выси не переставая — дробно, зло, как рассыпанный по жестяному подоконнику горох. Скорая «семнадцатая» тащилась по разбитой улице, переваливаясь с боку на бок, и в её кабине, тесной, пропахшей табаком и дешёвым растворимым кофе, сидели двое.
Макс откинулся на спинку, закрыв глаза. Не спал, так, слушал. Руки его, длинные, с цепкими пальцами, перебирали ампулы в укладке по памяти, на ощупь. Дело привычное: нашарил «анальгин» — стекло гладкое, прохладное, — покрутил, поставил на место. Следом «адреналин» — ампула поменьше, пузатая. Тоже лишняя пока.
— Девятый раз за неделю, — сказал вдруг Семёныч, не оборачиваясь. Голос у него был хриплый, прокуренный, но в нём сейчас звучало что-то другое, не ворчливое — тревожное. — Девятый, Макс. Я считаю. В июле. Какой, к чёрту, град в июле? У нас тут что климат спятил? Или это... я не знаю... химия какая?
Макс открыл глаза, скосил взгляд на профиль Семёныча: щёки обвислые, усы рыжеватые, на лбу испарина. Старый водила, а сколько лет за баранкой тридцать? Тридцать пять? Всю жизнь по этим разбитым дорогам, видел всякое. Но чтоб град в июле не видывал.
— Девятый так девятый. — Макс приложился к термосу, морщась от горечи. — Главное не десятый по голове.
Семёныч хмыкнул, басовито, без веселья, и покачал головой:
— Ты, Макс, шути, шути. Только я тебе говорю — неправильный это град. Он пахнет не так. И стучит не так. Слышишь? Ритм. Как будто метроном.
— Слышу только, как ты мне мозг выносишь. — Макс отвернулся к окну, приоткрытому на два пальца, и втянул дым. Сигарета тлела в руке, и голубоватый дымок вытягивало в щель, смешиваясь с сырой мутью снаружи. — Поехали, девятый так девятый.
А в голове уже засело: метроном. Стучит, как метроном.
---
Град внезапно редел, будто кто-то убавил звук, а потом и вовсе смолк — враз, без затишья, как ножом отрезало. Тишина ударила по ушам так, что звон пошёл. Семёныч покосился на небо в лобовое стекло: тучи висели низко, зеленоватые, злые, а меж ними — ни просвета, но и ни градины больше.
— Так не бывает, — выдохнул он. — Природа так не делает.
— А ты у природы спроси, — буркнул Макс, но сам поёжился. Что-то холодное, вязкое шевельнулось в груди, засосало под ложечкой. Не страх даже — предчувствие.
Сзади заворочалась, заскрипела сиденьем Валентина Петровна. Она всегда ездила молча, по-старушечьи подобрав под себя ноги, и только изредка поправляла очки на цепочке. Сейчас она встала, зашуршала фольгой, и в руку Максу ткнулся тёплый, пахнущий хлебом и колбасой свёрток.
