ПРОЛОГ: «ТЫСЯЧУ ЛЕТ НАЗАД»
Свет в те времена не падал сверху. Он не знал, что такое тень, отбрасываемая предметом, ибо сам был и предметом, и пространством, и законом, этот предмет очерчивающим. Первое Солнце Авэрна не висело в пустоте — оно было пустотой, заполненной теплом, и теплом, осознавшим себя миром. Его лучи являлись не фотонами, а волей, его тепло — не излучением, а любовью, а его редкая, почти немыслимая тень — смертью, столь же естественной, сколь и благой, ибо всякая жизнь, зажжённая Солнцем, имела право когда-нибудь угаснуть в его объятиях.
И вот это Солнце убили.
История, которую пересказывают шёпотом, всегда тянется к громким звукам: к треску ломающейся тверди, к вою разрываемой плоти вселенной, к предсмертному крику божества, от которого глохнут звёзды. История лжёт. Громкие звуки — для тех, кто не понимает тишины. А тишина в момент конца Первого Света стояла такая, что в ней можно было расслышать, как у человека, занёсшего оружие, скрипнула кожа на костяшках пальцев.
Комната не была комнатой. Она была точкой перехода, местом, где воля Солнца встречалась с материей, которую оно породило. Стены здесь дышали, пол помнил шаги, а воздух имел вкус — сладковатый, с горьким послевкусием, как у перезрелой ягоды, которую вот-вот тронет гнильца. Здесь не было алтарей, идолов или священных письмён. Первое Солнце не требовало поклонения. Оно просто было.
В комнате стояли двое. Один держал оружие. Нет, не меч, не копьё, не молнию, закованную в рукоять. Оружие выглядело как короткий жезл из чёрного, не отражающего света камня, настолько старого, что он казался вырезанным из самого понятия «конец». Жезл не предназначался для убийства смертных. Его создали для того, чтобы прервать.
Второй человек стоял напротив, и в его фигуре не было страха. Усталость — да. Страха — нет. Лиц его мы не видим. Важно не это. Важен голос.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — спросил тот, что без оружия. Голос звучал не громче дыхания, но вибрировал в каждой молекуле этой внепространственной комнаты. Это был не допрос. Это была констатация. Попытка заставить другого произнести правду вслух, чтобы она стала реальной не только для него одного.
Тот, что с жезлом, не колебался. Его рука была тверда. Глаза, если бы мы могли их видеть, смотрели бы не на собеседника, а сквозь него — в ту точку будущего, где этого собеседника и всего, что он собой олицетворял, уже не будет.
— Да, — ответил он. Одно слово. Простое. Страшное своей окончательностью.
— Тогда ты понимаешь, — продолжил первый, и в его голосе прорезалась нотка, похожая на скорбь, — что это не закончится. Ты разбиваешь целое. Осколки будут резать вечно. Ты не остановишь боль. Ты умножишь её на тысячу.
