Меня зовут Агата Белич. Палата клятв разыскивала меня за подделку голосов и печатей. Этой ночью я собиралась дать ей ещё один повод меня арестовать.
Регистратор Павел Орш нанял меня украсть серый реестр из архива, где работал сам. За половину платы он прислал схему нужного крыла и восковую полоску со своим голосом. Вторую половину обещал после того, как получит книгу.
Обычный вор не прошёл бы дальше крыльца. В Соборине чиновник при вступлении в должность связывал свой голос со служебными правами. Простой ведомственный замок проверял только звучание, но защищённая печать требовала самого права; оно же приводило в действие записанные клятвы.
Здесь начиналось моё ремесло. Я запоминала чужой голос после одного хорошего образца и воспроизводила его достаточно точно, чтобы обмануть человека или такой замок. Чужой власти копия мне не давала: я не могла открыть защищённую печать, приказать стражнику повиноваться или привести в действие наказание, записанное в его клятве. Архивный журнал отмечал применение настоящего служебного права, поэтому моя подделка открывала наружную дверь, не оставляя записи от имени Орша. Таких мастериц называли переголосницами.
Под холодным дождём я встала перед дверью архива и повторила фразу с восковой полоски:
— Регистратор Павел Орш. Открыть архив, — произнесла я его голосом.
Замок не поддался. По медному ободку пробежал жёлтый огонёк, на миг сложился в знак отказа и погас. Первая подделка не прошла.
С козырька архивного крыльца капала вода. Она стекала за ворот, пальцы успели озябнуть. Холод был некстати: зажатое горло уводило чужой голос на полтона, а замок замечал и меньшую ошибку.
Я прикрыла ладонью горло и снова прокрутила в памяти фразу, которую Орш записал для меня на восковой полоске. Слова он произнёс ровно, но перед «архивом» всегда брал короткий вдох. То ли берёг больное ребро, то ли просто привык так говорить. Замку причины были безразличны.
Вдохнула именно там, добавила в голос сухую хрипотцу и повторила:
— Регистратор Павел Орш. Открыть архив.
Замок щёлкнул, и язычок ушёл в дверь.
— Вот и славно, — пробормотала я своим голосом.
После чужого мой голос всегда казался слишком низким и обычным. Таким просят кусок сыра, а не останавливают казнь.
Дверь приоткрылась. Внутри пахло пылью, мокрой шерстью моего плаща и горьким составом для печатей. Масляные лампы вдоль стен не горели. Под потолком тлели дежурные знаки, подсвечивая ряды шкафов.
Дальше всё выглядело просто: третья дверь, серый реестр и обратная дорога до появления ночного патруля.
