Глава 1. Голос, которого не было
В голосе Руфина было четыре шва.
— Мара, возьми свёрток из голосового архива и отнеси в старый склад, — повторила восковая полоска.
Любой другой услышал бы пожилого хозяина театра: мягкий бас, лёгкую одышку и привычку растягивать первое «а» в имени ученицы. Я слышала четыре разные комнаты, три вдоха и человека, которого кто-то аккуратно разрезал на слова.
Повторить этот голос я могла после одного хорошего образца. Вложить в него настоящее право Руфина — нет.
— Ещё раз, — попросила я.
Руфин повернул ручку проигрывателя. Игла вернулась к началу дорожки.
— Если от этого я признаюсь, что всё-таки произнёс фразу, крути до утра, — сказал он.
— До утра Мара может не дожить.
Он перестал шутить.
Мы сидели в пустой суфлёрской будке под сценой. Над головой актёры репетировали смерть короля. Король падал третий раз, всякий раз слишком рано, и режиссёр сверху требовал уважать хотя бы порядок собственного убийства.
Мара обычно подсказывала им текст из этой будки. Сегодня её стул пустовал. На столе осталась раскрытая пьеса, будто девушка собиралась вернуться после одной короткой реплики.
Я снова опустила иглу.
— Мара, возьми свёрток из голосового архива и отнеси в старый склад.
Первый кусок записали в большой репетиционной комнате: после слова «Мара» едва слышно отзывалось пианино. «Возьми свёрток» Руфин говорил возле занавеса — в конце каждого слова шуршал тяжёлый бархат. «Из голосового архива» вырезали из дикционного упражнения, поэтому он дышал медленно и слишком правильно. Последние четыре слова сохранили скрип кресла в зрительном зале.
— Ты нигде не произносил весь приказ, — сказала я. — Зато произносил каждую его часть.
Руфин закрыл глаза.
— На репетициях я произношу половину языка. Если достаточно долго слушать, можно собрать даже предложение о моей добровольной трезвости.
— Для такого предложения не хватит убедительных образцов.
Он посмотрел на меня без благодарности. Это было справедливо.
В Соборине голос мог открыть дверь или подтвердить имя, а знакомый властный голос заставлял подчиниться раньше, чем человек успевал проверить, кому он принадлежит. Я воспроизводила чужую речь достаточно точно для человеческого уха и простого замка. Таких, как я, называли переголосницами. Палата клятв предпочитала слово «обвиняемая».
— Когда Мара исчезла? — спросила я.
— После вечерней репетиции. Около девяти. Она услышала меня по внутренней трубе, взяла со стола свёрток и пошла в старый склад декораций. Привратник видел, как она пересекла двор. Через четверть часа на её месте лежала эта полоска.
