Люди, которые слышали обо мне, обычно ждут, что история начнётся с магии. С вспышки света, с чудовища, на худой конец с таинственного старика на перекрёстке. И каждый раз приходится их разочаровывать. Моя история начинается с дерева, которое не хотело падать.
Это была лиственница у Сухого ручья — старая, в три обхвата, с корой, растрескавшейся, как седло, которое сорок лет не видело жира. Управляющий лорда Эшби присмотрел её ещё весной. Из такого ствола в Ардейле резали мачтовый брус и платили за него столько, что у отца дёргалась бровь, когда он об этом вспоминал. Нам полагалась пятая часть. Пятая часть означала новую кровлю над половиной дома, где спали близнецы, и ещё хватало на сапоги тем, кто вырос из старых. То есть почти всем.
К полудню мы с Бренном допилили рез. Отец стоял в стороне, упёршись руками в топорище, и смотрел не на нас, а на крону. Он всегда смотрел на крону. Говорил, что дерево решает, куда ему падать, задолго до того, как ты взял в руки пилу, и твоё дело — не спорить, а вовремя его понять.
Лиственница, видно, решила что-то своё. Она качнулась, застонала всем стволом, пошла туда, куда мы её клонили, и на середине пути легла кроной в развилку соседней ели. Хрустнули ветки. Сверху посыпалась хвоя, мелкая и рыжая, как ржавчина. А потом всё стихло, и огромный ствол повис над поляной наискось, опираясь на ель, как пьяный на плечо приятеля.
— Назад, — сказал отец. Негромко. Он никогда не кричал в лесу.
Мы отошли. Бренн вытер лицо рукавом и выругался так, как при матери не ругался.
— Вдова, — сказал он.
Лесорубы в Хольдмарке называют так дерево, зависшее на другом. Потому что после таких стволов в деревнях появляются вдовы. Я видел зависшие стволы и раньше, но не такие. Эта лиственница весила больше, чем весь наш дом вместе с нами.
— Подпилим ель, — предложил Бренн. — Обе и лягут.
— Обе и лягут, — согласился отец. — Только одна из них на тебя.
Бренн фыркнул, но спорить не стал. Отец обошёл поляну кругом, не приближаясь к стволу, потом ещё раз, с другой стороны. Я знал, что он делает: читает. Где ель держит крепко, где ветки уже треснули, куда поведёт комель, если его сдёрнуть. Мне было восемнадцать, я валил лес с тех пор, как смог поднять топор, и считал, что читаю деревья не хуже него. Правда была в том, что я читал быстрее. Он — вернее.
— Можно подвести ваги под комель, — сказал я. — Провернуть. Она сама соскользнёт.
— Можно, — ответил отец. — Если стоять под ней, пока она проворачивается.
Я замолчал. Он был прав, и это раздражало сильнее, чем если бы он ошибался.
