В ту ночь у Корра снова не было бровей, и виновата в этом была среда.
— Опыт удался, — заявил алхимик, когда мы сели ужинать. — Просто не весь.
Иса посмотрела на его голый лоб, блестящий в свете котла, и записала в книгу гильдии: «Среда. Брови — нет». Ниже, мелко, добавила: «Опять». Тоби залез Корру на колени и долго гладил пальцем место, где брови были утром, будто проверял, не спрятались ли.
— Отрастут, — успокоил Бо.
— Отрастут, — согласился Корр. — К пятнице. А в пятницу второй опыт.
Это была наша двенадцатая ночь дома. Я считал. Я теперь всё считал — Рия научила, Лейн подхватил, и к концу второй недели под мостом считали все, даже кот с рыбного рынка, который точно знал, сколько раз в день Уна выносит рыбьи головы. За двенадцать ночей я выспался один раз — в первую, когда упал на лавку в комнате Дерека прямо в сапогах и проснулся только к вечеру следующего дня.
Остальные одиннадцать мне мешали нити.
Они звенели. Тихо, по ночам, все десять, сами по себе — как струны лютни у открытого окна. Искра под грудиной не тлела, как раньше, а гудела, низко и ровно, как котёл перед тем, как закипеть. Рия называла это «горн с закрытой заслонкой». Уна — «налилось». Корр, когда я спросил его в первый вечер, взял меня за запястье, посмотрел мне в глаза своими расширенными зрачками с цветным ободком и долго молчал.
— Ну? — не выдержал я.
— Красиво, — наконец произнёс Корр. — Тесно тебе. Это хорошо. Терпи.
И я терпел. Лежал по ночам в комнате Дерека, под сводом, у окна на реку, и слушал, как Ярна шуршит у опоры, а нити звенят. Иногда вставал и выходил на площадку. Там было лучше. Там было мокро и громко, и звон тонул в шуме воды.
В ту ночь я тоже вышел.
* * *
Шёл дождь — тёплый, третий день подряд. В верховьях, говорили бечевщики на пристани, лило так, что в Хольдмарке смыло две мельницы. Ярна поднялась на локоть выше летней отметки, побурела и понесла всё, что смогла оторвать от берегов: ветки, доски, мёртвую курицу, один раз — целую собачью будку, пустую, слава Ярне.
Площадка у седьмой опоры была скользкой. Вода билась о камень у самых ног и время от времени перехлёстывала через край, облизывая доски. Лодка с облезлой синей краской, привязанная у двери, прыгала на верёвке.
На краю площадки, спиной ко мне, сидел Дорн. Под дождём, без шапки, в кожаном фартуке грузчика. Старик смотрел на воду.
Я не стал его окликать. Сел рядом, на мокрые доски. Дорн чуть повернул голову — узнал — и снова уставился на реку.
Мы сидели так долго. Мне это нравилось в Дорне: с ним можно было молчать, и это было не неловко, а как сидеть рядом с опорой моста.