Под простынёй было холоднее, чем без неё, и Сорен утверждал, что это закон природы.
— Простыня белая, — объяснял он шёпотом, лёжа на льду в шаге от меня. — Белое отражает. Значит, тепло от тебя отражается обратно в лёд. А лёд его ест. Я это у Корра вычитал.
— Корр такого не писал.
— Корр много чего не писал, а я всё равно вычитал.
Мы лежали посреди Щучьего плёса, в полумиле ниже Истмара, где Ярна перед зимой разливается широко и лениво, а замерзает — криво, горбами и трещинами, как плохо застеленная кровать. Над нами было чёрное небо в звёздах и молодой месяц, тонкий, как стружка из-под рубанка. Под нами — лёд толщиной в две ладони. Под льдом, глубоко и неторопливо, шла река; если прижаться щекой, было слышно, как она ворочается.
Рия лежала по другую сторону от меня, завернувшись в простыню с головой, как в саван. Из-под края торчал только нос, красный от мороза, и оттуда шёл пар.
— Если вы оба сейчас не замолчите, — произнесла она из простыни. — Я вас подожгу. Чуть-чуть. Чтоб согрелись.
— Видишь, — хмыкнул Сорен. — Кузнечиха о нас заботится.
Бо на лёд не пошёл. Бо ждал на берегу, в ивняке, у самой кромки, и это было решено ещё днём, при всех, за столом в опоре, и занесено Исой в книгу контракта отдельной строчкой: «Бо — на лёд не ходит». Потому что Бо, когда пугается или злится, становится тяжёлым, как скала, а скала и лёд в две ладони — плохие соседи. Бо не спорил. Бо сказал: «Лошади», — и все поняли, что он возьмёт на себя лошадей.
Я держал восемь жуков.
Это было удобно и немного стыдно. Удобно — потому что восемь держались легко, как восемь пальцев на топорище. Каждый сидел там, где я его оставил после полудня: в основании еловой вешки, одной из тех, что торчали из снега цепочкой через весь плёс. Контрабандисты расставили их ещё в начале зимы — вешки отмечали крепкий лёд. Свои вешки. Для своих саней.
Стыдно — потому что я мог больше. Корр мерил, Уна мерила, я сам мерил, отпуская и призывая снова, пока не начинало мутить. Выходило десять. Десять жуков я мог держать, если очень надо. Девятый и десятый садились на ладонь тяжело, как мокрые рукавицы, но садились.
Только на девятом внутри начиналось другое.
Я не знаю, как это описать лучше. Будто подходишь к краю обрыва в темноте и чувствуешь не страх, а тягу. Сладкую, тёплую, огромную. Как в пещере под мостом, когда через меня шёл чужой эфир Сердца, я держал десять жуков, а снизу поднималось тёплое и шептало, что можно сто, и тысячу, и весь мир, — а потом я два дня лежал пластом и не помнил, как меня звали. Когда я звал девятого, эта тяга поднимала голову. Я её слышал. Она пахла сладко.