Риния
21 Винириона 970 год, Великое море
Ветер забирался под ворот, кусал шею. Я сжала края плаща. Плащ, отороченный серебром, давил на плечи – тяжелее, чем должен был. Словно сам род Тенесвет придавил к палубе.
Золотое платье под плащом выбивалось из-под подола при каждом порыве, резало глаз неуместным блеском среди серых досок и соли. Я запахнула плащ плотнее. Ткань пахла чужой дорогой – пылью, дымом, потом. И ещё чем-то. Я не сразу поняла чем. Потом дошло: гниющими водорослями. Запах тянулся с берега, которого уже не было видно, – или это пропитался сам корабль, трюм, канаты, одежда. Я вдохнула глубже и задержала. Запах остался на языке – тяжёлый, сладковатый, как у переспелого плода, который вот-вот лопнет.
У оконца вцепилась в щербатый край. Дерево было холодным и влажным. За стеклом – серое месиво моря и неба, без горизонта, без теней.
Два моната в пути – и я сбилась со счёта зёмтигам. Скрип мачт, плеск волн, покачивание – всё превратилось в монотонный гул. Но под этой коркой жила память. Запах горелого дерева. Он преследовал меня даже здесь, посреди моря, перебивая солёный ветер.
Дядя Аэндор. Его взгляд – бирюзовый, как у всех Тенесвет, но пустой, лишённый тепла. Он смотрел на бабушку, когда она пыталась заслонить нас собой. Смотрел и улыбался. Я помню его руки – в перстнях, холёные. Помню, как они сомкнулись на её плечах. Помню, как она обернулась ко мне – в последний раз. Губы шевельнулись. Я не услышала слов. Только крики. Которые оборвал дым.
Бабушка Альвия. Она держала двор, когда матушка ещё была девочкой. Держала, когда я была совсем маленькой. Я помню её спину – прямую, как древко знамени. Она не сутулилась никогда. Даже в тот день, когда пришли солдаты. Даже когда Аэндор сомкнул руки на её плечах. Она не согнулась. Только обернулась ко мне.
Я стиснула кольцо на пальце. Жёлтый камень отозвался сразу – тёплое покалывание растеклось по ладони к запястью. Навязчивое, ласковое, чужое. Оно размывало острые границы памяти, затягивало рану тонкой золотистой плёнкой – и вместе с болью уходило что-то ещё, что-то важное. Ещё немного – и я забуду её голос. Я задержала дыхание и разжала пальцы. Нельзя.
Бабушка называла этот свет милосердным, но в её устах это звучало как предупреждение. Фамильная драгоценность, что переходила от матери к дочери, – она никогда не говорила, откуда камень и почему теплеет в руке. Просто велела не держать его долго. «Он лечит, – говорила она. – Но лечит тем, что стирает. Смотри, чтобы не стёр тебя». Я слушалась. Но иногда – как сейчас – пальцы сами сжимались.
