Корнелий
15 Альтйора 915 год город Ровнобалас
Ночь выдалась по-альтйорски студеной. Узкое море с остервенением дробило волны о скалы, и с каждым ударом соленые брызги взлетали к витражам. Там, за толстым стеклом, замерли лики Шести. Боги вечно смотрели из Пустоты, и их взгляды были безучастны к беснующейся воде.
Я заставил себя отвернуться от алтаря. Молитва Сханне – вязкая, монотонная – заполняла собор, выпрашивая покой для грешных душ. Бесполезно. Боги не слушают тех, кто дрожит от страха. А я дрожал. Мелко, непрерывно, хоть и старался унять эту дрожь, сжимая пальцы на рукояти меча. Оранжевая лапа на устье ножен привычно холодила кожу – вечное напоминание о фамильном долге. Драконы... Кто из смертных способен постичь их замысел? В четырнадцать лет этот груз казался неподъемным. Я стоял за спиной Императора, чувствуя себя самозванцем, мальчишкой, которого нарядили в доспех и поставили на место, где должен быть взрослый рыцарь. Но взрослых рыцарей здесь не было. Только я.
Резкий порыв ветра рванул балконную дверь, бросив в лицо пригоршню колючего снега. Изморозь мгновенно осела на коже хрусткой коркой, и я вздрогнул – скорее от неожиданности, чем от холода. С трудом преодолевая сопротивление стихии, я налег на створки и задвинул тяжелый засов. Гул молящихся вновь заполнил зал – неразборчивый, душный круговорот слов, в котором тонул здравый смысл.
В толпе была лишь одна фигура, имевшая значение. Император. Скрытый глубоким капюшоном, он замер у алтаря – отрешенный, неподвижный, как каменное изваяние. Глядя на его спину, я чувствовал, как внутри ворочается холодный ком страха. Что я, мальчишка, вообще здесь делаю? Почему из всех рыцарей Ордена выбор пал на меня? Может, потому что от меня легче избавиться, если что-то пойдёт не так? Эта мысль царапала изнутри, но я гнал её прочь. Не время. Не место.
Традиция отдавать младшего сына в Орден Шести всегда отдавала горечью. Я презирал эти правила, презирал смирение, которое они навязывали. Но в памяти до сих пор стоял взгляд брата – ясный, как весеннее небо, – когда он провожал мою карету. Он не плакал, только смотрел долго, будто запоминал. И взгляд отца. Тяжелый, точно пучина штормового моря, он не прощался – он выносил приговор. С того дня прошло четыре года, но лед в груди становился только крепче. Я так и не простил его. И, наверное, уже не прощу.
Прошлое не повернуть вспять. Иногда, просыпаясь в холодной келье, я еще надеялся, что всё вокруг – лишь затянувшийся морок. Что я снова дома, что отец ещё жив, что брат ещё не унаследовал титул и не стал чужим. Но тяжесть меча на бедре быстро возвращала в реальность. Меч был настоящим. И долг был настоящим.
