Дизель не глушили. На пятидесятиградусном морозе это верная смерть. Виктор заглушил. Тишина ударила по ушам — после двенадцати часов рокота она была плотной, почти твёрдой. Можно потрогать.
Он сидел не двигаясь. Спина ныла в том месте, где позвоночник встречается с тазом. Старая история. На вахте у всех что-то ноет. У кого спина, у кого душа. Виктор не делал разницы.
Кабина остывала на глазах. Печка ещё держала свои плюс шестнадцать, но стёкла уже затягивало изморозью. Снаружи минус сорок два. Виктор знал это без термометра — по тому, как ломило виски. Контраст. Он всегда чувствовал контрасты кожей, костями, зубами. Мир состоял из перепадов: жара и холод, шум и тишина, текст и пустота.
Рычаги. Пластик облупился ещё до него. Кто-то до Виктора ковырял его ногтем, кто-то ещё раньше жёг сигаретой — остался коричневый оспин. Тысячи часов чужих ладоней впечатались в этот пластик, и теперь его ладони добавляли свой слой.
Он разжал пальцы. Хрустнули суставы.
Книга лежала на приборной панели. Замусоленный переплёт. Бумажная, не электронная — Виктор не доверял читалкам. Экран не пахнет. Экран не шершавый. С книгой можно возиться: листать, подчёркивать, ронять в грязь. Однажды уронил в лужу солярки. Страницы до сих пор воняли.
Он взял её. Не открыл — просто держал. Вес книги был правильным. Убедительным.
С полярным сиянием книга не спорила. За стеклом кабины разворачивалась зелёная полоса — медленная, равнодушная. Виктор смотрел на неё каждую ночь. Первый раз, семь лет назад, он вышел из вагончика и стоял, задрав голову, пока шея не затекла. Чего-то ждал. Откровения? Голоса? Знака? Не дождался. Теперь просто смотрел. Сияние не давало ответов. Оно вообще ничего не давало. Просто висело.
Он открыл книгу на закладке. Подчёркнутая фраза — синяя паста, под линейку, привычка со школы:
«Ты — это не твоё тело. Ты — свет, заключённый в форму».
Виктор перечитал. Поднёс руку к глазам. Повернул ладонью вверх, потом вниз. Мозоли. Трещины на коже — въелся мазут, не отмывается. Шрам у основания большого пальца: по пьяни схватился за горячий патрубок. Рука не выглядела как свет. Рука выглядела как инструмент. Добротный, надёжный, изношенный. Инструмент, который умеет двигать рычаги и держать книгу.
Он не чувствовал разочарования. Только констатацию. Текст говорил одно. Рука говорила другое. Истина была где-то посередине — но где эта середина, Виктор не знал.
Он читал много. На вахте времени — вагон. Двенадцать часов в кабине, потом еда, потом койка. И книги. Сначала что попало: детективы, фантастика, пара исторических романов. Потом кто-то оставил в вагончике «Дао дэ цзин». Виктор прочёл. Не понял. Перечитал. Опять не понял, но зацепился. Что-то внутри сдвинулось — не мысль, а скорее зуд. Как камешек в ботинке: мелкий, а идти мешает.
