Галина сняла эту квартиру через агента, который не задавал вопросов. Наличные, паспорт со свежей регистрацией, подпись — всё. Никто не спросил, почему она носит солнечные очки в три часа ночи. Никто не заметил, что её отражение в зеркале прихожей замерцало ровно на полсекунды дольше, чем полагается законам оптики.
Сретенка спала тяжёлым городским сном. За окном — светофоры, мигающие жёлтым, редкие машины, бомж, роющийся в баках у Пятёрочки. Галина стояла у подоконника и чувствовала каждую вибрацию города: электричку на Ярославском вокзале за четыре километра, мышиный писк в подвале, сердцебиение бомжа — жидкое, алкогольное, ненадёжное.
Она могла бы спуститься и взять его. Он бы не сопротивлялся. Он бы даже не запомнил. Но Сергей Львович сказал: не начинай с отбросов. Отбросы пахнут болезнью и безнадёгой. Это как запивать яд прокисшим молоком. Ты отравишь свою вторую жизнь, даже не успев её распробовать.
— Откуда ты знаешь? — спросила она тогда.
— Я пробовал, — ответил он.
Два дня назад. Машина. Ночь.
Сергей Львович вёз её за город. На заднем сиденье его Ауди пахло кожей и лавандой — он сказал, что лаванда успокаивает рецепторы. Галина сидела сзади, как ребёнок, хотя ей было двадцать восемь. Она смотрела в затемнённое стекло и видела только своё отражение.
Нет. Не своё. Чужое.
Она видела женщину с белыми, как рыбья чешуя, волосами и глазами, в которых радужка расползлась, залив белок серым. Это не было зеркалом — это было стекло. Стекло не врало. Стекло просто показывало то, что есть.
— Я похожа на труп, — сказала она.
— Ты и есть труп, — спокойно ответил Сергей Львович, не оборачиваясь. — С юридической точки зрения. Твоё сердце не бьётся. Твои лёгкие не дышат. Твой мозг не потребляет кислород. Зато он потребляет кое-что другое.
— Что?
— Жизненную силу. На санскрите это называют прана. В китайской традиции — ци. В нашей — просто кровь, хотя это неточное слово. Кровь — только носитель. Как бензин. Важно то, что горит.
— Философия, — Галина усмехнулась. У неё не получилось. Губы двигались как-то отдельно от лица.
— Биология, — поправил он. — Только биология, которую люди пока не открыли. Ты теперь — хищник. Ты стоишь на вершине пищевой цепочки, но эта вершина — очень, очень одинокое место. Ты не можешь рассказать никому, кто ты. Ты не можешь попросить помощи. Ты не можешь вернуться.
— А если я не хочу?
Он замолчал. Дорога уходила в лес. Фары выхватывали стволы сосен — тонкие, прямые, похожие на решётку.
— Ты уже не хочешь, — сказал он наконец. — Ты просто ещё не знаешь этого. Желание умирает последним. Примерно через неделю у тебя начнётся жажда. Настоящая. Не та, что ты чувствуешь сейчас — щекотка в горле, лёгкое головокружение. Нет. Это будет, как если бы ты не пила сорок дней и тебе поднесли бы стакан воды, а потом отняли. И так — каждую ночь. Всю оставшуюся бесконечность.
