Небо над восточными равнинами начало умирать задолго до рассвета.
Первым признаком стала тишина. Не та обычная, предрассветная тишина, когда мир замирает в ожидании солнца, а тишина неестественная, глубокая, какая бывает только в герметично закрытом погребе или в склепе. Птицы, ещё затемно начавшие свою перекличку в кронах уцелевших деревьев, внезапно замолкли. Ветер, всю ночь шелестевший пеплом по равнине, стих так резко, словно его выключили невидимым рубильником. Даже вездесущий пепел, обычно висевший в воздухе мельчайшей взвесью, начал оседать на землю, как будто сама атмосфера решила очиститься перед чем-то грандиозным и страшным.
Следующим признаком стал свет. Не солнечный — солнце ещё пряталось за восточными холмами, и его первые лучи только начинали робко пробиваться сквозь плотную пелену туч. Нет, этот свет был иным. Холодным. Мертвенным. Голубовато-белым. Он возник в воздухе на высоте нескольких десятков метров над землёй — сначала едва заметное мерцание, похожее на северное сияние, только спустившееся с небес на землю. Затем мерцание усилилось, сгустилось, и в трёх точках над восточной равниной одновременно начали формироваться гигантские светящиеся кольца. Они висели в воздухе, идеально ровные, словно начерченные циркулем какого-то немыслимого божества, и от них исходил тот самый холодный, безжизненный свет.
На постах «Колхоза», разбросанных вдоль восточной линии обороны, тревога была поднята мгновенно. Дежурные, ещё не успевшие смениться после ночной смены, замерли у своих «Ежей», глядя на восток расширенными от ужаса глазами. Кто-то выругался сквозь зубы. Кто-то побежал будить командиров. Кто-то просто стоял и смотрел, не в силах оторвать взгляд от надвигающегося кошмара. «Глаз-трава», расставленная по всему периметру, синхронно повернула свои соцветия к востоку, и её крошечные зрачки расширились, наливаясь тревожным красным свечением.
В штабном сарае Иван Петрович, который, как обычно, не спал в эту ночь, оторвал взгляд от карты и прислушался. Его лицо, изрезанное морщинами, было непроницаемым, но пальцы, сжимавшие черенок сапки, побелели от напряжения. Рядом с ним, на своём обычном месте у стены, сидела Whisper. Её глаза были закрыты, но лицо выражало предельную сосредоточенность. Она «слушала» — и то, что она слышала, заставляло её сердце биться чаще.
— Началось, — тихо произнесла она, и в её голосе не было страха. Только констатация факта. Только принятие неизбежного.
