Капля пота медленно скользнула по виску, задержалась на скуле и сорвалась вниз. Мара Кейн попыталась сделать вдох, но воздух вокруг словно загустел, превратившись в тяжёлый, неподатливый пластилин. Грудная клетка судорожно дёрнулась, однако лёгкие отказались принимать кислород. Прозрачная маска больно врезалась в переносицу, покрываясь изнутри мутной пеленой конденсата.
«Отличный план на вторник, Мара, — вяло, сквозь нарастающую панику, мелькнула мысль. – Умереть от тромбоэмболии в двадцать четыре года, так и не досмотрев финал того дурацкого сериала».
Это был защитный рефлекс – попытка эго иронизировать, пока тело билось в агонии. Во рту поселился отчётливый, едкий вкус железа.
Люди вокруг кровати двигались с пугающей, выверенной хореографией. Никакой киношной суеты, никаких криков о спасении. Только профессиональная, холодная рутина тех, кто видит финал каждый день.
– Сатурация шестьдесят. Падает, – ровно произнёс медбрат.
– Адреналин. Готовьте дефибриллятор, – так же буднично отозвался реаниматолог.
Аппарат тонко, на одной ноте взвизгнул, набирая заряд. Мара скосила глаза на кардиомонитор. Зелёная линия графика, пульсировавшая в ритме обезумевшего метронома, вдруг запнулась. Сердце – этот глупый, безотказный мышечный насос – решило, что с него хватит.
Пик. Пауза. Пик.
Зелёная линия вытянулась в идеально ровную, равнодушную струну. Бесконечный, пронзительный писк разорвал пространство палаты.
Никакого света в конце тоннеля. Никаких утешительных видений или тёплых объятий ушедших предков. Реальность просто свернулась, схлопнулась, как раздавленный стакан. Чудовищный, механический вакуум с силой всосал сознание Мары, безжалостно вырывая его из остывающего тела. Тьма оказалась не покоем, а слепым, тошнотворным ускорением – падением в центрифуге, где стираются границы личности.
Этот же пронзительный, ровный звук оборвался в другой точке мира, растворившись в абсолютной тишине.
Нира Сайфер открыла глаза. Она моргнула и посмотрела на белый потолок своей спальни. Сквозь щель в жалюзи на простыню падала узкая, острая полоса утреннего света.
Обычно в эту секунду внутри запускался привычный механизм. Включалась мысленная радиостанция: «Который час? Нужно встать. Счета за квартиру. Зачем я вчера это сказала? Впереди трудный день». Непрерывный, зудящий белый шум эго, который люди по ошибке привыкли считать самими собой.
Но сейчас радиостанция молчала.
В голове Ниры стояла пустота. Кристальная, звенящая тишина. Никакого внутреннего монолога. Никто не комментировал трещину на штукатурке, никто не тревожился о будущем. Нира просто
