Дом Белой Луны
Книга вторая
Пролог
Он стоял в чреве старой башни, и тьма вокруг была не просто отсутствием света — она была живой, влажной, дышащей. Фома провёл ладонью по шершавому камню, ощущая, как холод просачивается сквозь трещины, словно сама кладка сочилась вековой сыростью. Здесь, в этом забытом бастионе посреди болот, время текло иначе — густо, медленно, как топкая жижа, что подступала к подножию стен.
Он поднял голову. Сквозь пролом в своде сочился призрачный свет — не лунный, не звёздный, а тот особенный, зеленовато-бледный, какой бывает лишь над гнилыми топями, где сама земля источает мертвенное свечение. Башня молчала, но в её молчании слышалось эхо давно умолкших голосов — возможно, прежних хозяев, возможно, жертв.
Фома опустился на корточки и извлёк из складок своего чёрного балахона две стеклянные бутылки. Тёмная, почти чёрная жидкость в них была неподвижна. Кровь душегуба. Кровь серийного убийцы. Последнее, что связывало его с Древним лагерем, с прошлой жизнью, с человеческой слабостью, которую он давно перерос. Теперь он был высшим вампиром, Бароном Древнего Лагеря, повелителем ночи — и всё же какая-то часть его, та самая, что когда-то звалась просто Фомой-ремесленником, подсказывала: не бери с собой всё. Оставь якорь. Оставь резерв.
Он осмотрел стены. В углу, там, где винтовая лестница уходила вверх, каменная кладка пошла трещиной, и образовалась неглубокая ниша — достаточно глубокая, чтобы спрятать две бутылки, и достаточно незаметная, чтобы случайный взгляд скользнул мимо. Фома бережно уложил стекло в каменное чрево, присыпал сверху трухой, куском отвалившейся штукатурки. Теперь здесь, в этом забытом месте, хранился его неприкосновенный запас — две порции живой крови, которые однажды могут стать спасением.
Он выпрямился. Интерфейс молчал — да и что ему было говорить? Все характеристики достигли потолка, мана была бесконечна, а здоровье… здоровье теперь измерялось не ударами сердца, а жаждой, которая пока что мирно дремала в груди, насыщенная кровью Барона Разеса. Фома коснулся рукой груди — там, под чёрной тканью, не билось ничего. Тишина. Абсолютная, мёртвая тишина внутри.
Он шагнул к выходу — пролому, заменявшему дверь, — и замер на пороге.
Болота открылись перед ним во всей своей удушающей, невыразимой тоске.
Никогда прежде он не видел такого неба. Оно было серым, как старая мешковина, и висело так низко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Над бескрайним пространством стоячих вод и гниющих кочек стелился зеленоватый туман — не просто дымка, а плотная, осязаемая пелена, пропахшая гнилью и чем-то сладковатым, похожим на запах разлагающейся плоти. Туман этот не был неподвижен: он медленно колыхался, перетекал с места на место, словно дышало само болото, и в этом дыхании чудилась угроза.
