Книга третья
Пролог.
Он шёл долго. Очень долго. Руна телепортации, та самая, что вынесла его из разорённого, захваченного вампирами Древнего Лагеря, не донесла его до цели. Она выбросила Фому где-то в предгорьях, в скалистой, бесплодной местности, где ветер выл в расселинах на сотни голосов, а снежная крупа секла лицо, смешиваясь с пеплом, который, казалось, преследовал его от самого дома. И последние несколько дней он провёл в пути. Он шёл через каменистые пустоши, усеянные валунами, поросшими серым, цепким лишайником. Шёл через перелески, где деревья, искорёженные постоянными штормами с океана, не росли вверх, а стелились по земле, переплетаясь ветвями, словно в молитве о пощаде. Шёл через овраги, по дну которых, журча и переливаясь, бежали ручьи с ледяной, кристально-прозрачной водой, такой холодной, что от неё ломило зубы.
Он ночевал под открытым небом, закутавшись в тяжёлый, лохматый спальный мешок из медвежьей шкуры. Густой, мускусный запах зверя окутывал его, как кокон, и все хищники, волки, чьи силуэты порой мелькали на гребнях холмов; падальщики, чьи глаза горели в темноте жёлтыми огнями; даже вездесущие свинорылы, чьё хрюканье доносилось из оврагов, обходили его ночные стоянки стороной. Он спал чутко, просыпаясь от каждого резкого звука, и каждое утро просыпался с ощущением, что спальный мешок, единственное, что отделяет его от смерти в этом чужом, враждебном мире.
Питался он мясом свинорылов, жёстким, волокнистым, с горьковатым привкусом, которое зажарил ещё в шахте. Мясо уже начало портиться, но выбора не было. Он отрезал по куску в день, жевал медленно, запивал ледяной водой из ручьев и шёл дальше. Он похудел. Черты его лица заострились, скулы выступили резче, а под глазами залегли глубокие тени. Но взгляд, упрямый, тёмный, горящий изнутри, остался прежним. Взгляд человека, который многое потерял, но ещё не всё.
И с каждым днём, с каждым шагом на восток, он чувствовал, как меняется мир вокруг.
Пелена, вечная, неизменная спутница Котла, та, что накрывала земли от горизонта до горизонта серым, удушливым саваном, здесь, на востоке, становилась тоньше. Она больше не давила на плечи свинцовой тяжестью, не скрадывала звуки, не превращала день в бесконечные, тоскливые сумерки. Солнце, которое Фома привык видеть лишь бледным, размытым пятном за молочной завесой, теперь пробивалось сквозь неё, словно сквозь матовое стекло дорогого фонаря, рассеянное, мягкое, но живое. Настоящее. Тёплое. Оно ласкало кожу, и Фома, шедший так долго в холоде и мраке, порой останавливался, закрывал глаза и просто стоял, подставив лицо его лучам.
