1
Палка надо мной —
Рис не снится, когда страшно.
Лучше б я не встал.
Солнце стояло уже неприлично высоко. Глаза его были плотно зажмурены, а веки склеены утренней дремотой. Но он знал это потому, что муха, которая последние полчаса безнаказанно гуляла по его лицу, сменила тень на носу на яркий свет, а значит, светило поднялось достаточно, чтобы заглянуть под навес бамбуковых ветвей.
Бацу не шевелился. Он лежал на старой циновке, которую когда-то давно сплёл его дед, а может, и не дед — Бацу забыл, кто вообще сплёл эту циновку, потому что она всегда была здесь, как трава или камни. Циновка давно потеряла цвет, местами протерлась до дыр, и сквозь одну из таких дыр его левый локоть касался влажной земли. Это было неудобно, но недостаточно неудобно, чтобы вставать.
Кимоно, которое служило ему и одеждой, и одеялом, и иногда подушкой, было измято так, словно его месяц таскали в мешке с камнями. Пояс развязался, ворот съехал набок, обнажая ключицу, покрытую ссадинами от вчерашних кувырков. Волосы торчали в разные стороны — один особенно нахальный завиток выбился на лоб и стоял вертикально, словно приветствуя рассвет. Изо рта Бацу свешивалась травинка, которую он, видимо, жевал во сне. Он не помнил, зачем жевал, но, судя по вкусу, травинка была горькой и уже пережёванной до состояния мокрой ваты.
Вокруг летали мухи. Это был целый мушиный патруль, который, казалось, взял его нос за главную базу. Одна особо наглая муха приземлилась прямо на кончик носа и принялась вылизывать лапки, уверенная в своей безнаказанности. Бацу лениво отмахнулся — движением настолько вялым, что муха даже не взлетела, а просто переступила с места на место.
Где-то вдалеке, за рисовыми полями, заорал петух. Потом второй, третий — целый хор деревенских дилетантов, которые считали своим долгом оповестить мир о том, что солнце в очередной раз поднялось. Бацу перевернулся на другой бок, спиной к солнцу, и натянул на голову край кимоно.
— М-м-м... — произнёс он, выражая этим звуком весь спектр эмоций от глубокого удовлетворения до лёгкого раздражения.
В его голове, медленно, как капли мёда зимой, начали собираться слова. Он пытался поймать рифму, три строчки, которые стали бы гениальным хайку. Внутренний голос бормотал:
Утро такое...
лежу, а рис мне снится —
вставать охота?
Нет. Не то. Слишком банально. Он попробовал другой вариант:
Муха на носу —
хорошо, что не оса.
Дальше можно спать.
Тоже не фонтан. Но Бацу был слишком сонным, чтобы страдать от творческих мук. Он решил досмотреть сон, который прервался на самом интересном месте. Там, во сне, ему подавали огромную чашку тёплого риса с маринованной редькой. Не просто рядовой рис, а рис, сваренный на дровяной печи, с хрустящей корочкой снизу, с добавлением сладкого соевого соуса и крошечных кусочков лосося. Рис был таким аппетитным, что даже во сне у Бацу текли слюни.
