Тем временем, в "Счастливой Семёрке"
В огромном зале царил хаос.
Рампы, болтавшиеся под потолком на честном слове, исходили снопами искр. От мебели, в большинстве своём, остались только приятные воспоминания. Ни один квадратный метр пола не остался чист и виден невооружённым глазом: там, где он не был покрыт битым стеклом, обломками мебели и техники — был залит то алкоголем, то кровью, то одному лишь Богу известно, чем.
Чуть лучше себя чувствовала барная стойка: её массивная столешница была в некоторых местах перебита, но, это и близко не стояло рядом с прочими разрушениями.
Светились, помимо снопов искр, здесь четыре пары глаз.
— Все живы? — в хор завывания сквозняка, хруста битого стекла, заклинившей ноты на музыкальном проигрывателе и треска ломаных деревянных, пластиковых и металлических конструкций, вступил сольной партией женский голос.
Ярко-красными, цвета горящих джунглей, глазами, Кэт осматривала помещение, поправляя причёску и одежду единственной целой рукой.
— Похоже.
— Друзья, я выскажу своё мнение чуть позже. Когда перестану думать одними восклицательными знаками.
— Братан, для того, кому нечего сказать, ты слишком… Многословен, — прерываясь в моменты особенно острой боли, ответил высокий тощий юноша в амулетах и татуировках, медленно вынимая из плеча обломок рампы.
Создававший вспышки света и опасное шипение дождь из искр продолжал играть чертями в его ярко-жёлтых глазах. Неподвижных, широко открытых. Освещавших, как будто бы, помещение перед собой вместо разбитых прожекторов и рваных неоновых лент.
— Кровью мне тут всё не залей.
— Надень очки. Хуже тут не станет.
— Да пошёл ты… — процедил сквозь зубы Бармен. Но очки искать где-то на полу за барной стойкой, посреди горы разбитых бутылок и стаканов, обильно приправленных стреляными гильзами, всё-таки начал.
— Вот, узнаю старого-доброго Бармена.
— Чтобы, блядь, я ещё хоть раз…
