Диагноз: смерть
В половине третьего ночи звуки в отделении паллиативной помощи истончаются, теряют объем. Остается только гудение ламп дневного света в пустом коридоре, шорох шин сестринской тележки где-то на нижнем этаже и мерный, равнодушный писк кардиомонитора в палате номер шесть.
Алексей сидел в жестком пластиковом кресле у кровати. Ему было шестьдесят семь, и по ночам позвоночник давал о себе знать тянущей, тупой болью. Он чуть сменил позу, стараясь не скрипнуть ножками кресла по линолеуму. В такие часы тишина в палате приобретает особый вес, и нарушать ее неосторожным звуком кажется почти бестактностью.
На кровати лежал человек по имени Михаил. Ему оставалось несколько часов. Возможно, меньше. Рак поджелудочной железы за полгода оставил от крупного, когда-то шумного мужчины лишь обтянутый влажной серой кожей каркас.
Монитор над кроватью ритмично вычерчивал зеленые пики. Вверх, вниз. Пульс пятьдесят два. Пауза. Сорок восемь.
Алексей смотрел на эту зеленую линию. В ней не было никакой мистики. Просто электрические импульсы угасающей сердечной мышцы. Механический отсчет убывающего времени. Каждый удар сердца, каждый всплеск на экране был как песчинка, проскальзывающая сквозь узкое горлышко невидимых часов. Песка оставалось совсем мало.
Михаил слабо пошевелился. Его дыхание, до этого поверхностное и частое, вдруг сбилось. Он открыл глаза. В палате было сумрачно, горел только ночник над раковиной, но Алексей видел, как расширены зрачки пациента. Это был тот самый взгляд, который Алексей знал слишком хорошо — взгляд человека, который уже не может сфокусироваться на стенах комнаты, потому что всё его внимание стягивается куда-то внутрь, к эпицентру разрушения.
— Алексей... Ильич... — голос Михаила был сухим, похожим на шелест старой бумаги.
Алексей наклонился вперед и положил свою большую, теплую ладонь на ледяную руку пациента.
— Я здесь, Миша.
Пальцы Михаила слабо дрогнули, пытаясь ответить на пожатие, но сил не хватило.
— Темно... — с трудом выдохнул он.
— Это ночник слабо горит. Если хотите, я включу верхний свет.
— Нет.
Монитор запищал чуть быстрее. Пульс поднялся до шестидесяти. Страх. Алексей чувствовал этот страх в напряжении чужой руки. Тело понимает, что проигрывает, и выбрасывает в кровь последние, жалкие крохи адреналина. Животный, первобытный ужас перед пустотой.
Михаил сглотнул. Кадык на худой шее судорожно дернулся.
— Там... — Он сделал долгую паузу, собирая воздух для следующего слова. — Там станет легче?
Алексей смотрел в его глаза. Пациенты часто задавали этот вопрос на пороге. Одни ждали рассказа про свет в конце тоннеля. Другие — про встречу с ушедшими близкими. Третьи просто хотели, чтобы врач взял на себя ответственность и уверенно солгал.
