Красный индикатор диктофона мигал с ритмом спокойного человеческого пульса. В полутемной комнате, пропахшей старыми книгами и сердечными каплями, этот крошечный диод казался единственным источником настоящего времени. Михаил Арсеньев смотрел на него чаще, чем на старика, сидящего по ту сторону стола. В его работе прямой зрительный контакт иногда мешал. Люди сбивались, когда чувствовали, что их слушают слишком пристально. Им было проще говорить в пустоту, зная, что машина беспристрастно зафиксирует каждое слово.
— Она всегда клала ложку на самый край блюдца, — голос старика был сухим, почти шелестящим. — Не в саму чашку, не на стол. На край. Ложка балансировала там, как качели. Меня это раздражало невероятно. Казалось, одно неверное движение, и всё со звоном полетит на пол.
Михаил чуть наклонил голову. Он не перебивал. За сорок лет работы устным историком он усвоил главное правило: никогда не проси человека перейти к сути. Сути не существует. Суть — это даты на надгробии, строчки в трудовой книжке и свидетельства о браке. А человек состоит из того, как он кладет ложку на блюдце.
— А еще она злилась на плохой чай, — продолжил старик. Он смотрел куда-то в угол комнаты, мимо пыльных книжных полок. — Прямо по-настоящему злилась. Как будто ей нанесли личное оскорбление. Могла вылить чашку в раковину и долго стоять молча, глядя на воду. И перед тем как рассмеяться, она всегда делала такой короткий, странный вдох... похожий на легкий кашель. Кх-х. Вот так.
Старик попытался воспроизвести этот звук, но у него вышло слабо и сипло. Он замолчал. Пауза затягивалась. Слышно было только, как за окном проехала машина, шурша шинами по мокрому асфальту. Михаил не торопил собеседника. Он знал плотность таких пауз. В них исчезало время, уступая место тому, что уже прошло.
— Я зачем вас позвал, Михаил, — старик наконец перевел взгляд на него. Глаза у него были выцветшие, водянистые, но смотрели цепко. — У меня ведь дети есть. Внуки. Они помнят её. Но они помнят мать и бабушку. Функцию. Они помнят, как она пекла пироги или проверяла уроки. А вот этот кашель перед смехом... Эту ложку на краю. Этого никто не знает.
Старик сцепил узкие, покрытые пигментными пятнами пальцы в замок. Суставы побелели от напряжения.
— Врачи говорят, мне осталось несколько месяцев. Может, меньше. И меня пугает не это. Меня пугает, что в тот момент, когда мое сердце остановится, она умрет во второй раз. Окончательно. Потому что исчезнет последнее место, где она злилась на чай. Понимаете? Если этого нет в моей голове, значит, этого больше нет нигде во Вселенной. Она просто... сотрется.
