Река Невыплаканных Слёз не шумит. Она движется с вязким, маслянистым звуком, напоминающим тяжёлый вздох спящего великана. Поверхность похожа на живую ртуть; в ней тонут блики неоновых вывесок Лонглайна, просачивающиеся сквозь Пробоины. Здесь, внизу, время не течёт. Оно застаивается, как кровь в пережатой вене.
А потом раздаётся музыка.
Сначала слышится едва уловимый ритм: тум-тум-тум, почти как пульс при панической атаке. А затем из тумана, разрезая зеркальную гладь, выходит ОН.
Лайнер «Shadows of Smiles». Огромный, вызывающе роскошный, он кажется вырезанным из чёрного обсидиана и золота. По его палубам мечутся огни, оркестр играет нечто ослепительно-весёлое, а из труб валит розовый дым, пахнущий сахарной ватой и хлоркой.
— Ещё шампанского! — смеётся женщина в жемчужном платье. Её лицо натянуто так сильно, что кожа у глаз пошла мелкими трещинами. Она не может моргнуть. Фильтр «Вечного Восторга» приклеен к её черепу намертво. — Мы так счастливы! Разве мы не счастливы?
Её спутник, мужчина в идеально скроенном фраке, кивает. Его пальцы сжимают хрустальный бокал так крепко, что стекло вонзается в ладонь. По запястью течёт густая, золотистая, фальшивая кровь, но он не меняется в лице.
— Максимальный успех, дорогая, — шепчет он, и его голос звучит как скрип ржавых качелей. — Никакой боли. Только рост.
Они танцуют на палубе, и подошвы их туфель липнут к покрытию. Палуба сделана не из дерева. Под ногами спрессованы миллионы признаний, которые так и не были произнесены в Свете.
В глубине лайнера, в каюте №001, пахнет озоном и дорогим мужским парфюмом. Здесь стоит массивное кресло из черной кожи. Оно пустое. Пока пустое.
На спинке кресла золотом вытеснено имя: ЮЛИАН.
Стол перед креслом завален папками. В одной лежит контракт на «оптимизацию ресурсов», ценой которого стала жизнь матери Эрики. Юлиан в Реальности ещё поправляет шёлковый галстук перед зеркалом, ещё пьёт утренний кофе и считает себя победителем. Он не знает, что в Изнанке его тень уже примеряет это кресло.
Каждый раз, когда он в Лонглайне переступает через чью-то жизнь, кресло на корабле становится чуть теплее. Вакантное место ждёт. Оно всегда ждёт тех, кто научился продавать чужую боль за свои охваты.
Рядом в баре сидит тень человека в костюме колониальной эпохи. Когда-то он владел плантациями. За соседним столом устроился чиновник из двадцатого века, подписывавший указы о депортациях. Века разные, запах один: токсичный сахар, скрывающий гниль.
