Осень в Тихогорске наступала не по календарю, а по настроению. Календарь говорил: сентябрь. Настроение говорило: уже пора. Листья желтели через силу, дожди шли через день, а по утрам в воздухе висело что-то такое, от чего хотелось пить чай и никуда не выходить. Отдел номер семь чай пил. Выходить не хотел. И всё же выходил — потому что служба.
Кабинет выглядел как всегда: лепнина осыпалась, лампочка мигала, паркет скрипел в трёх местах. Дроздов сидел на подоконнике с телефоном. Кулибин паял. Муромцев лежал на диване. Синичкина вбежала с опозданием на четыре минуты и разваливающимся пучком. Тимофей сидел на папке с прошлым делом — на той самой, где было написано «Курочкин А.А.». Он сидел на ней так, будто она его личная и он ей распоряжается.
Орлов стоял у окна и гладил рубашку рукой. Привычка. Ритуал. Способ верить, что мир можно привести в порядок.
— Тихо, — сказал он.
— Орлов, ты это не говори, — сказала Синичкина, садясь за стол. — Как скажешь — сразу что-то случается.
Орлов посмотрел на неё. Но сказать ничего не успел — дверь открылась.
Вошёл не Громобоев. Вошёл человек, которого никто из отдела не знал. Мужчина лет пятидесяти, в хорошем пальто, с дорогим портфелем. Он был ухоженный, спокойный, благополучный. Он вошёл так, как входят в кабинет врача — с внутренней готовностью к плохому.
— Извините, — сказал он. — Я к вам. Мне сказали, у вас тут... — он помолчал, подбирая слово, — ...по особым делам.
— По особым, — подтвердил Орлов. — Садитесь.
Мужчина сел. Поставил портфель на колени. Сжал ручку. Оглядел кабинет — лепнину, лампочку, паяльник, кота. Тимофей посмотрел на него. Мужчина отвёл взгляд.
— Меня зовут Верещагин, — сказал он. — Аркадий Львович. Я директор... одного предприятия. Небольшого. Но хорошего.
— Дальше.
Верещагин помолчал.
— У нас в конторе завёлся призрак, — сказал он. — Ходит по ночам. Раньше был. Теперь — пропал.
Дроздов поднял голову от телефона. Синичкина перестала писать. Кулибин оторвался от паяльника. Муромцев сел на диване. Тимофей не шевельнулся — но всем показалось, что он теперь смотрит внимательнее.
— Пропал, — повторил Орлов ровно.
— Пропал, — сказал Верещагин. — Ходил — и перестал. Четыре ночи тихо.
— И вы... — Орлов помолчал. — Хотите, чтобы мы его нашли?
— Да.
— Призрака.
— Да.
Пауза.
Орлов посмотрел на него. Долго. Он умел так смотреть — без всякого выражения, но так, что человек начинал сам себя слышать. Верещагин выдержал.
— Товарищ... — он замялся, — ...как вас.
— Майор Орлов.
— Майор Орлов. Я понимаю, как это звучит. — Верещагин сжал портфель. — Я не сумасшедший. Я не верю в чудеса. Я верю в порядок. И в моём порядке был призрак. Теперь его нет. И от этого — беспорядок.
