Дело № 47: Петербургский апокриф
Часть I. Свинцовые воды Невы
Глава 1. В которой читатель знакомится с господином Коттом и атмосферой имперской столицы
Петербург образца 1876 года от Рождества Христова вовсе не был тем парадным и блистательным городом, каким его любили изображать на акварелях придворные живописцы. Конечно, Невский проспект, простреленный свинцовой перспективой от золоченого шпиля Адмиралтейства до тусклой громады Александро-Невской лавры, все так же поражал воображение провинциала прямотой и холодной выверенностью линий. Однако стоило лишь свернуть в любую из боковых линий Васильевского острова или углубиться в лабиринт дворов-колодцев близ Сенной площади, как на вас наваливалась иная, истинная жизнь столицы — густая, влажная, пропитанная запахом кислой капусты, машинного масла с ближайшего завода и вездесущей сыростью, проникающей под самое сердце. Петербург в тот год дышал тяжело и прерывисто, словно чахоточный больной во время затяжного мартовского ненастья. Он стремительно разрастался вширь и ввысь доходными домами, которые, казалось, соревновались друг с другом в унылости своих бесконечных фасадов, и именно здесь, в этой каменной тесноте, кипела самая бурная, подчас жестокая и неприглядная жизнь.
Именно в один из таких промозглых дней, когда ветер с Финского залива швырял в лица прохожих пригоршни ледяной крупы, а мокрый снег мгновенно превращался под ногами в вязкое коричневое месиво, молодой человек, служивший судебным следователем Санкт-Петербургского окружного суда, переступил порог доходного дома на углу Стремянной и Николаевской улиц. Звали его Эдмунд Феликсович Котт. Это был человек, чей облик невольно притягивал взгляд именно своей неброской, интеллигентной противоречивостью. Ему едва минуло двадцать пять, но в манере держаться, в той усталой складке, что залегла у тонких губ, чувствовался не по годам развитый опыт и тяжесть принятых на себя обязательств.
Эдмунд Феликсович был невысок — едва ли выше среднего аршина с вершком, — но при этом довольно коренаст, словно сбитый на совесть шкап, поставленный на крепкие, пусть и коротковатые ноги. В нем не было и намека на ту юношескую угловатость и долговязость, которую так любили изображать на модных картинках. Напротив, широкая кость, развитые плечи и крепкая, слегка бычья шея выдавали в нем упрямую физическую силу и выносливость, которая, казалось, не вязалась с его интеллигентской профессией. Из-под круглых, в тонкой стальной оправе очков, на мир взирали глаза удивительного, глубокого серого цвета — цвета ноябрьской Невы, спокойной снаружи и таящей в себе опасные водовороты. Он носил форменный сюртук судебного ведомства, который сидел на его коренастой фигуре плотно, без мешковатости, подчеркивая скорее силу, нежели изящество.
