Пролог. Та, кто не успела крикнуть
Она никогда не думала, что её последним словом станет имя, которого нет в календаре. Она хотела закричать «Мама!», но язык стал ватным, а горло — чужим, будто кто-то выключил внутри неё звук.
Комната пахла хлоркой и чужим счастьем. Этот запах преследовал Алину все девяносто три дня, что она жила здесь. Хлоркой пахла стерилизованная пелёнка, которой она протирала соску. Чужим счастьем пахло всё остальное: кровать с накрахмаленным бельём, которое привозили из клиники, пластиковый стаканчик на тумбочке с остывшим чаем, даже плюшевый мишка, подаренный «добрыми людьми» — теми, кто платил за неё и за ребёнка, но кого она никогда не видела. Мишка был рыжим и криво улыбался, и Алина ненавидела его с первого взгляда. Она держала его на шкафу, лицом к стене.
На тумбочке рядом с чаем стояла детская бутылочка с оранжевой соской. Бутылочка была ещё тёплой — она кормила ребёнка полчаса назад. Смесь снова была та же, дорогая, голландская, пахнущая ванилью, но Алине казалось, что эта ваниль — ложь, как и всё вокруг. Младенец спал в люльке у стены, завернутый в белый конверт с голубыми зайчиками. Зайчики прыгали по ткани, держась за лапки, и этот рисунок казался ей насмешкой: «Смотри, они вместе, а ты — одна».
Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на него уже больше часа. Ей было двадцать три года, но в глазах плескалась такая усталость, какую не увидишь и у сорокалетней матери-одиночки. Родители развелись, когда ей было двенадцать; отец запил и влез в долги, мама работала уборщицей в двух местах и болела астмой. Алина с шестнадцати лет крутилась — то продавщицей в ларьке, то официанткой, то курьером. А потом знакомый предложил «лёгкие деньги»: «Есть одна контора, им нужны здоровые девочки для суррогатного материнства. Очень много платят, почти полтора миллиона. Ты сможешь закрыть долги отца и поднять маму на ноги». Она согласилась, не думая. Она подписала договор в красивом офисе на Тверской, где пахло кофе и дорогим парфюмом. Юрист, молодой и улыбчивый, сказал: «Алиночка, ты просто инкубатор. Не переживай, тебе это ни к чему не обязывает. После родов — деньги, и ты свободна». Свободна. Какое красивое слово.
Теперь она держала на руках ребёнка, который не был ей родным по крови — её яйцеклетку не использовали, у неё взяли только матку. Он был генетически чужим, выношенным ею, но не её. И вот парадокс: за девять месяцев он стал её. Она чувствовала его толчки, разговаривала с ним, плакала и смеялась, когда он икал. Она научилась спать на боку, чтобы ему было удобно. Она читала ему вслух стихи, которые учила в школе. А теперь должна была отдать, как куртку из секонд-хенда.
