I
Гатчина, подземная камера под Приоратом. 20 декабря 1808 года, воскресенье, без двенадцати четыре.
Фонарь по ту сторону погас, и в ту же секунду длинный рванулся.
Рванулся он не так, как рвался в первый раз, в полный рост, головой вперёд, а вниз и вбок, змеёй, почти лёжа. Ворот вывернулся у Корсакова в кулаках, плечо длинного нырнуло вниз, под его руку, и пальто поехало с этого плеча – пояс был распущен. Когда и какой рукой его распустили, Корсаков не видел: это случилось в ту пустую звенящую секунду, когда он не понимал, кого держит. Длинный вывернулся из рукавов, как выворачиваются из мокрой рубахи, и ушёл по полу вдоль южной стены, в темноту, унося на правом запястье петлю шнура.
Корсаков сделал то, чему его учили и что тело сделало раньше головы. Он не потянул на себя. Он навалился вперёд, всем весом, туда, где мгновение назад была спина, чтобы прижать её к камням и не дать ей лечь в круг.
Спины под ним не было.
Под ним было пустое пальто, и камни кольца, и за камнями – мутная, тяжёлая, холодная стена, стоявшая от пола по плечи. Он ударился о камни коленями, перевалился через них грудью и вошёл в кисель так, как входят в воду с мостков, не рассчитав: плашмя, с открытыми глазами, с пальто в кулаках.
Кисель сомкнулся вокруг него, как ледяная вода, и движения сразу стали вязкими. Заложило уши. Звон, который всё это время стоял в камере, стал не звуком, а давлением, и давил он изнутри головы наружу. Сквозь муть он видел пол – свой пол, мокрые плиты, полосу лунного света, – и видел, как полоса тускнеет у него перед руками и уходит в камень.
Потом стало темно.
Он лежал лицом вниз на камне, мокрый от чего-то, чего на нём не было, и камень под ним был сухим.
Это он понял раньше, чем понял, что жив и цел. Плиты в его камере всегда были мокрыми: в ноябре и декабре по ним стекала вода из устья северной щели, и он за год привык ставить колени так, чтобы не скользить. Эти плиты были сухими, шершавыми, холодными и пахли пылью.
И ещё пахло свечой. Только что погашенной, тёплым воском и чадом фитиля, тем запахом, который держится в комнате минуту, не больше, и который нельзя спутать ни с чем.
Он поднялся на колени. Пальто длинного было у него в руках – он так и не разжал кулаки. Он бросил его рядом, на пол, и стал шарить руками перед собой.
Камни кольца были на месте. Те же, не те же – в темноте не разберёшь. Он нащупал один, второй, третий, пополз вдоль них на коленях, ведя ладонью по каждому, как ведут по клавишам в темноте, не зная, на каком будет звук. Круг был цел. Над кругом не было ничего: ни мути, ни холода, ни звона. Воздух был просто воздух, неподвижный, пыльный, со свечным чадом.
