ФУРИИ ЗА СТЕНОЙ
ГЛАВА 1. ПЛАТОН КАССАНДРОВ
Воздух в этом Городе состоит наполовину из болотного тумана, наполовину - из пепла сожженных иллюзий.
Я сижу под зеленым абажуром, и перо едва поспевает за ударами больного сердца. Полночь. За окном - безмолвная, придавленная снегом Столица. А в горле опять этот солоноватый, ржавый привкус…
Я подношу платок к губам: алое пятно на белом полотне расплывается медленно, как сургучная печать на смертном приговоре. Врачи называют это чахоткой. Но я-то знаю: это жжет память. Это выгорает нутро, опаленное тем морозным утром тридцать лет назад, когда меня, мальчишку, в саване смертника вывели на плац и барабанная дробь уже отсчитывала секунды до залпа солдатских ружей.
Тогда пули просвистели мимо - пришел царский указ о помиловании. Но тот, кто однажды заглянул в черные зрачки расстрельного строя, больше никогда не принадлежит земному миру. Он становится Кассандрой. Ему открывается страшное: он видит трещины в фундаменте мироздания задолго до того, как рухнет купол.
И я написал об этом. Я написал «Падение Трои».
О, как они выли! Как бесновалась тогда просвещенная публика, как брезгливо кривились критики в бархатных жилетах! «Кассандров сошел с ума! Он оклеветал наших прекрасных юношей! Он выдал за лицо эпохи горстку провинциальных безумцев, убивших товарища в темном гроте!»
Слепцы. Несчастные, глухие кроты! Они не пожелали увидеть, что в моем романе дышала сама бездна. Я показал им формулу наступающего века: равенство в рабстве, где ради всеобщей гармонии нужно вырвать язык Цицерону и ослепить Коперника; общество, где миллионы шпионят за миллионами, а на вершине этой пирамиды из костей стоит горстка бесов с ледяными глазами.
Они смеялись надо мной. А теперь?
Посмотрите в окно! Наш Кесарь - владыка половины света, повелитель ста миллионов покорных душ - травим, как заяц! По его гранитному городу гремят разрывы адских машин, в парадных залах его дворца разлетаются на куски тела часовых, а он бежит по дворцовой площади, вжимая седую голову в плечи под выстрелами револьвера на глазах у собственных онемевших подданных.
И самое чудовищное - город рукоплещет убийцам. Кровь стала модной. Террор стал элегантным. Либеральные дамы на балах замирают в сладострастном ужасе, повторяя имя Орестова - этого неуловимого «Аваддона», вождя боевой когорты.
Ко мне заходил издатель правительственной газеты, и когда я спросил его: «Если мы узнаем, что сию минуту в подвале готовят взрыв - донесем властям?» - он опустил глаза. И я смолчал. Мы не побежим. Страх перед толпой, восторгающейся палачами, оказался сильнее страха перед Богом.
