Навигатор замолчал на слове «поверните».
Дальше дорога шла прямо, по краю, между стеной снега слева и стеной снега справа. Семён вёл медленно, как ведут собаку, которая вот-вот дёрнет. Аня держала камеру на коленях. Камера была холодная — значит, печка опять не догрела.
— Ещё тридцать километров, — сказал он.
— Ты говорил это двадцать минут назад.
— Значит, проехали двадцать.
Метель шла ровно, без порывов, будто её включили. В такие минуты Аня снимала: метель любит фотографию, она не двигается. Движется только то, что внизу, а снег над дорогой висит и не меняется — и на снимке получается не снег, а шум. Она сняла один кадр через стекло. Потом второй, потому что первый был про стекло, а не про дорогу.
— Ты сними, как мы встрянем, — сказал Семён, не поворачиваясь.
— Ты встрянешь?
— Я всегда встаю.
Он был прав, и это было хуже, чем если бы он ошибался. Семён Дубровин вставал всегда: машины, лодки, буксующие на льду, люди, которые сдавались. За три года дорог она видела, как он вытаскивал «Соболь» из глины под Плёсом, из песка под Астраханью и из чего-то вовсе непонятного в Дагестане, где местный мальчик сказал: «Тут никто не проходит». Семён прошёл. Он даже не вспотел.
Аня подняла камеру и сняла его сбоку: рука на руле, воротник поднят, шрам на костяшке — след от дела, про которое он не рассказывал.
— Не надо, — сказал он.
Она опустила камеру.
За стеклом прошёл километровый столб. Номер был залеплен снегом, и цифра читалась только по нижней половине: то ли девять, то ли сорок девять, то ли просто трещина.
Блокнот лежал в бардачке. Аня знала, что он там, и не доставала уже часа два — с тех пор, как они свернули с трассы. Достать означало признать, что они едут именно туда, куда едут.
— Напомни, — сказал Семён. — Что там у нас.
— Ночлег.
— Какой ночлег.
— Просто ночлег. — Она открыла бардачок. — Бабушка не писала лишнего.
Блокнот был старый, в коленкоровой обложке, с обгоревшим нижним углом. Аня не знала, откуда огонь: когда она его получила, угол уже был такой. Внутри — восемьдесят страниц чужого аккуратного почерка, цифры, даты, короткие строки, и двенадцать адресов, которые бабушка подписала не названиями городов, а как людей: «Ночлег». «Скит». «Камни».
Первая страница начиналась словами, которые Аня знала наизусть и не понимала:
Место помнит того, кто его назвал. Пока не назовёшь — не отпустит.
— Вот это меня и смущает, — сказал Семён. — «Не отпустит». Что не отпустит, кого.
— Место.
— Аня.
— Что.
— Я серьёзно.
— Я тоже серьёзно. — Она закрыла блокнот. — Ты сам согласился.
