Первый кусок торфа, который крестьянин Патрик Маккормак принёс из болота, пах не землёй, а дыханием. Тёплым, влажным, с примесью железа — как будто кто-то дышал в лицо из глубины тысячелетий. Патрик не придал значения. Торф всегда пах странно — гнилью, стариной, тем, что лежало под землёй до того, как люди научились говорить.
Он бросил брикет в очаг. Пламя лизнуло чёрную массу, и из неё вырвался не дым — вздох. Глубокий, протяжный, как у спящего, которого разбудили. Патрик отшатнулся, но огонь уже разгорелся, и в доме стало тепло. Жена Мэри закашлялась, но сказала, что это от сырости.
Через неделю Патрик заметил, что его кашель не проходит. Он кашлял по утрам, после еды, в поле. Сначала сухо, потом с мокротой. Мокрота была чёрной. Он не сказал жене — побоялся. Решил, что это от дыма. Ведь вся деревня теперь топила тем торфом, что вырезали на южном краю болота — там, где старый шериф утопил ведьму лет тридцать назад.
Ведьму звали Мора. Её обвинили в том, что она наслала порчу на скот — коровы дохли без причины, молоко сворачивалось в вымени. Английский шериф, сэр Хамфри де Грей, не стал разбираться. Он привязал её к камню и сбросил в самую глубокую топь, где вода была чёрной, как дёготь. Мора не кричала, когда уходила под воду. Только смотрела. Смотрела на шерифа, на его людей, на крестьян, которые пришли поглазеть. И улыбалась.
— Она улыбалась, — сказал тогда старый мельник. — Никто не улыбается, когда тонет.
— Бес в ней, — ответил шериф и перекрестился.
Вскоре в деревне появилась чёрная плесень.
Не на стенах — в лёгких. Сначала у Патрика, потом у Мэри, потом у их детей. Кашель стал всеобщим. Люди кашляли в полях, у очагов, в церкви. Священник сказал, что это кара за грехи, и велел молиться. Но молитвы не помогали — мокрота становилась гуще, чернее, и в ней начинали попадаться твёрдые частицы, похожие на мелкий уголь.
