Камни в полях деревни Олдстоун всегда были больше, чем просто камни. Исполинские, поросшие седым мхом дольмены, вросли в землю так прочно, что казались не творением рук человеческих, а костями самой земли. Избы лепились к ним, а тропинки обтекали эти серые громады с суеверной почтительностью. Стояла поздняя осень. Небо, затянутое в свинцовую пелену, изливало на землю мелкий, назойливый дождь, превращавший почву в липкое месиво. Воздух был тяжелым и влажным, пропахшим дымом, прелыми листьями и чем-то древним и холодным, как сама вечность.
В избе у старого Эйнара было темно и душно. Пламя в камине отбрасывало на стены, черные от копоти, пляшущие тени. Сам Эйнар, костлявый и жилистый, словно корень старого дуба, сидел на лавке, уставившись в огонь. Его пальцы судорожно теребили полу своего посконного кафтана. Лицо, изборожденное морщинами, было бледным, а в глазах стоял немой ужас. Он слышал их. Шепот.
Сначала он думал, что это шум в ушах от усталости. Но потом различил слова. Тихие, вкрадчивые, они струились прямо из стены, сложенной из того самого древнего камня. «Копни глубже у старого дуба… положи рыбьи головы в борозду…» Советы были добрыми. Урожай в этом году и впрямь удался. Но потом шепот изменился. «Кузнец Бьорн смеется над тобой, стариком… Он отобрал у тебя лучший клин…» Эйнар сжал кулаки. А на днях шепот прошипел: «Брось камень в его телегу, когда он поедет с ярмарки. Скажут, кони понесли…»
