— Что-то случилось? — поинтересовался Саша.
— Муравский твой заговорил. Всё запирался.
Меньше всего Саша хотел поиграть в доброго следователя.
— Он что чистосердечное признание написал?
— Совершенно добровольно по собственной инициативе дал дополнительные письменные показания.
— Интересно… — проговорил Саша.
— С Бекманом не хочешь встретиться? Тоже молчит.
— Хочу. папа́, только если я кого-то разговорил, это значит, что я человека приручил, то есть несу за него ответственность. И хотел бы иметь голос в постановке приговора.
— Я заранее знаю всё, что ты скажешь.
— А я нет. Я же не видел материалов дела. Если они у меня будут до встречи с Бекманом, выйдет эффективнее.
— Там десять томов.
— Всего-то!
Десять томов страниц юридических документов: материалов допросов, заявлений, оперативных данных. Саша мысленно потирал руки. Блин! Соскучился!
Царь усмехнулся.
— Ладно. Будут у тебя материалы.
— И ещё, — продолжил Саша. — Я должен быть уверен, что никто не будет наказан за голый умысел. Я знаю, что в уложении деда есть статьи, по которым это можно сделать. Я Муравскому цитировал Ульпиана про то, что никто не должен быть наказан за мысли. То есть я практически обещал. И не хотел бы, чтобы мои слова стали ложью.
— Когда ты успел Ульпиана почитать? — удивился папа́.
— Я немного заглядывал в Дигесты, — скромно объяснил Саша. — Там из Ульпиана много цитат.
— Успокойся, — усмехнулся царь. — Там не один голый умысел.
— И с Бекманом я бы хотел встретиться наедине, ибо тайна исповеди.
— Исходя из того, что они планировали, я не хочу тебя оставлять с ним наедине. В присутствии двух-трёх солдат. Но можете говорить по-французски.
— Хорошо, — кивнул Саша. — Меня устроит.
Материалы дела ждали его на столе в субботу вечером.
Их и правда было немного. На двадцать фигурантов десять томов — это просто ни о чём. Ну, не все следственные действия прошли, конечно.
В начале двадцать первого века среди адвокатов и родственников обвиняемых ходила байка, что решение суда о мере пресечения зависит от толщины папочки, полученной от следователя. Если папочка толстая — точно закроют. Если тоненькая — есть шанс на запрет определённых действий или домашний арест.
В случае харьковских студентов, если разделить на двадцать человек и экстраполировать на момент задержания, папочки были слишком тоненькие для ареста.
Саша с предвкушением удовольствия от любимой работы открыл первый том. Он начинался с доноса помещика Михаила Егоровича Гаршина, и это было настолько прекрасно, что Саша начал переписывать текст от руки.
Гаршин писал, что он этого поповича плюгавого Завадского, нищего, общипанного, без сапог, одел, обул, накормил, принял в семью наёмником жалким, а тот растлил душу супруги его любимой, отравил ядом богомерзкий учений западных и увёл из семьи вместе с младшим сыном.
