Триумфальная арка, возведенная городскими властями за три дня до его официального возвращения, встретила Кассиана ещё на подъездной дороге, за добрые пол-лиги до городских ворот — грубое, наспех сколоченное сооружение из свежесрубленных сосновых брёвен, которые даже не удосужились как следует ошкурить, обтянутое алым полотном, уже начавшим трещать по швам и предательски развеваться на резком северном ветру, пронизывающем до костей и заставляющем лошадь под ним нервно всхрапывать и перебирать копытами, выбивая из промёрзшей дороги мелкие комья грязи. Кто-то из городских чиновников, которым было поручено организовать торжественную встречу, явно торопился и не удосужился позаботиться о том, чтобы буквы на транспаранте легли ровно: золотая краска, нанесённая, по всей видимости, в спешке и без должной подготовки поверхности, потекла под порывами ветра, образовав на грубой ткани уродливые наплывы и подтёки, из-за которых слова «СЛАВА ПОБЕДИТЕЛЮ» выглядели так, словно пытались сбежать с полотна, оставляя за собой золотистые дорожки, похожие на следы слёз. Кассиан проехал под этой аркой верхом, не замедляя шага своего серого боевого жеребца, и, когда тень от брёвен на мгновение накрыла его, он не почувствовал ровным счётом ничего — ни гордости, ни смущения, ни даже той привычной усталости, которая сопровождала его на протяжении последних трёх лет беспрерывных походов.
Впереди, насколько хватало глаз, тянулась широкая мощёная улица, главная артерия столицы, запруженная толпой, которая, казалось, собралась здесь вся без исключения — от мала до велика, от знатных вельмож в дорогих мехах до простолюдинов в заплатанных тулупах, от седых стариков, помнивших ещё прежние войны, до совсем юных мальчишек, забравшихся на фонарные столбы, чтобы лучше видеть проезжающего мимо героя. Люди кричали, махали руками, бросали в воздух шапки, платки, венки из поздних осенних цветов, специально выращенных в оранжереях и доставленных сюда, вероятно, за немалые деньги, и всё это мельтешение, всё это буйство красок и звуков сливалось в одно сплошное, неразличимое пятно, в бессмысленный калейдоскоп из раскрытых ртов, блестящих от восторга глаз и покрасневших от холода щёк. Люди выкрикивали его имя, вернее, то прозвище, которое прилипло к нему за годы бесчисленных войн и которое он сам давно перестал воспринимать как что-то, имеющее к нему отношение: «Ворон Императора! Ворон! Ворон!» — и этот крик, подхваченный сотнями глоток, метался между каменными фасадами домов, дробился на тысячи осколков, отражался от стен и мостовой, пока не превращался в единый, непрерывный, оглушающий гул, напоминающий шум далёкого водопада или рёв штормового моря, бьющегося о скалы.
