Повесть Восьми Томов
Иршат знал, что сегодня умрет. Знание это было не горьким, а тяжелым, как гладкий речной камень, отполированный годами, лежащий на дне сознания. Он отложил в сторону гусиное перо, кончик которого все еще дымился едва уловимым фиолетовым дымком, и посмотрел на ладонь. Сетка морщин казалась картой неведомой, безнадежно запутанной страны. Страны, которую он тщетно пытался перерисовать восемьдесят лет. В центре комнаты, на грубом деревянном столе, лежал Том. Не первый, не последний. Седьмой. Переплет из потрескавшейся кожи неустановленного животного, шнуры из сухожилий, листы не бумаги, а тончайшего, почти прозрачного пергамента, который на свет отливал синевой увядшего неба. Он открыл его на первой странице. Там не было названия. Только строчка, выведенная киноварью, красной, как запекшаяся кровь или только что распустившийся мак: «Начало есть слово, и слово есть бездна». Эту фразу Иршат переписывал каждое утро вот уже шестьдесят лет. Сначала дрожащей рукой мальчика, потом уверенной рукой мужчины, теперь – снова дрожащей, но уже от старости, рукой старика. Каждое утро мир вокруг него – хижина на отшибе аула, кривая яблоня у порога, далекие горы Урала – замирал в ожидании. И с каждым штрихом пера что-то менялось. Иногда это было почти незаметно: тень от облака ложилась иначе, ветер менял направление. Иногда – катастрофически. Он помнил, как в юности, пытаясь переписать описание бури из Третьего Тома, вызвал град, который побил все посевы в долине. Тогда старый учитель, передавший ему Тома, лишь покачал седой головой. «Слова, Иршат, не описывают мир. Они его ткут. Ты не переписчик. Ты ткач. Или разрушитель». Учитель умер вскоре после этого, оставив ему восемь кожанных футляров и благоговейный, леденящий душу ужас. Иршат вздохнул, поставил перед собой чистый лист, обмакнул перо в чернильницу. Чернила были черными, густыми, пахнущими полынью и старыми книгами. Но когда он коснулся пергамента, вывел первую закорючку первой буквы, чернила на бумаге стали алыми. Как и в оригинале. Мир сжался до кончика пера, до белизны листа, до красной, пульсирующей в такс его сердцу строки. За окном яблоня содрогнулась, и с ее ветвей осыпались все цветы, еще не успевшие стать плодами. Начинался новый день ткачества.
Альфия принесла воду и лепешки, как делала это каждое утро последние десять лет. Она была внучкой его старшей сестры, давно ушедшей в мир иной. Молчаливая, с глазами цвета спелой черемухи, она никогда не задавала лишних вопросов. Просто ставила глиняный кувшин и плоскую плетеную корзинку на краю стола, замирала на мгновение, глядя на склоненную седую голову и бесконечно движущуюся руку, и так же тихо удалялась. Но сегодня она задержалась. «Деда Иршат, – голос ее был тих, но четок. – В ауле говорят. Говорят, что река ниже по течению поменяла цвет. Стала мутно-желтой, как глаза больной коровы. И рыба в ней плавает кверху брюхом». Иршат не отрывался от листа. Он заканчивал переписывать главу о «Подземных водах, что точат камень терпения». В оригинале этот фрагмент был написан с каким-то надрывом, буквы вздымались, как волны. Он пытался сгладить их, найти гармонию, но это было подобно попытке унять шторм силой мысли. Его перо выводило: «…и вода, не вынося тяжести безмолвия, обратилась в желчь…». «Я знаю, дитя мое, – пробормотал он. – Это пройдет. Нужно найти правильный оттенок слова «терпение». Не каменное, а гибкое, как ива». Альфия не уходила. «Еще говорят, что у Рамиля-овчара пропали три овцы. Нашли их на рассвете в тумане. Они были живы, но шерсть на них… была заплетена в странные узлы. Как письмена». Иршат вздрогнул. Глава, которую он переписывал на прошлой неделе, была о «Кудрявых облаках, плетущих сны овцам на заре». Он явно переборщил с образностью. Реальность, словно глина, принимала отпечаток его слов слишком буквально. «Скажи Рамилю, чтобы не пас стадо у ручья с красными камнями три дня. Туман там сейчас… активный». Альфия кивнула, но ее взгляд упал на открытый Седьмой Том. Ее глаза расширились. «Деда… буквы. Они шевелятся». Иршат резко прикрыл тяжелую крышку тома. Глухой стук прокатился по комнате, словно захлопнулась дверь в далекой пещере. «Не смотри на них прямо, девочка. Они еще сырые. Не вчерне, а в-сущности. Они ищут форму в нашем мире». Он впервые за много лет пристально посмотрел на Альфию. Видел не просто родственницу, приносящую еду, а молодую, острую душу. В ее молчаливой наблюдательности была сила. «Ты должна запомнить, Альфия. То, что я делаю – не просто старый бред. Это служба. Очень опасная. Мир, в котором мы живем… он лишь один из возможных черновиков. Тома – это и есть набор изначальных, силовых черновиков. Переписывая их, я пытаюсь… сгладить углы, исправить описки, которые причиняют боль. Достичь такого варианта текста, где всему найдется место без страдания. Просветления. Но каждый мой штрих меняет и сам черновик. Это бесконечная работа». «Почему вы?» – спросила она. «Потому что мой учитель выбрал меня. А я… у меня не хватило мудрости отказаться. Или смелости уничтожить Тома». В тот вечер, когда Альфия ушла, Иршат не стал писать дальше. Он смотрел на закат, окрашивавший снежные вершины Урала в тот самый цвет киновари, что была в чернилах. Он думал о желтой реке и овцах с письменами в шерсти. Он думал о просветлении, которое уплывало от него, как мираж, с каждым новым искажением мира. И он думал об Альфии. Ей нужно будет все рассказать. Восемь Томов нельзя оставить без хранителя. Без ткача.
