Разбитый Аметист
Ветер с предгорий Иремеля выл в печных трубах усадьбы Ак-Чишма, словно заблудшая душа. Диляра стояла у огромного окна гостиной, стиснув в холодных пальцах край шали. За стеклом бушевала ранняя зимняя метель, заметая следы на дороге, что вела прочь от этого места, и следы на её жизни. Год. Ровно год, как карета с гербом Муратовых привезла тело её мужа, Данила, завернутое в простой войлок. Не в шелках и не в доспехах, а в грубой ткани, будто он был простым джигитом, а не главой древнего рода. Погиб на охоте, сказали. Упал с коня. Но Диляра читала в беглых взглядах слуг, в потупленных очах старейшин: была там и стрела, и чья-то чужая, злая воля. Поместье, некогда наполненное смехом, музыкой и теплом, теперь дышало тишиной. Тишиной, которую нарушал лишь вой ветра да тиканье маятника старинных часов в углу. Её единственным верным стражем и собеседником стал Аметист. Не целый, прекрасный самоцвет, а разбитый, расколотый на две неравные части камень величиной с кулак. Он лежал на резном дубовом столике у камина, вмурованный в серебряную оправу, что скрепляла его осколки, не давая рассыпаться окончательно. Этот камень охранял Ак-Чишму испокон веков. Говорили, пока его части вместе, пока он в стенах родового гнезда, злым духам и дурным людям нет здесь пути. Диляра скептически касалась пальцем прохладной, иссеченной трещинами поверхности. Он охранял покой дома, да. Но как он мог охранить её сердце? Оно было разбито куда сильнее, чем этот фиолетовый кристалл. В дверь постучали. Вошла Амина, пожилая ключница, ее лицо, испещренное морщинами, было похоже на высохшую грушу. «Диляра-ханым, приехал Айрат-эфенди. С очередными отчетами по имению и… с письмом». Диляра кивнула, не отводя взгляда от метели. Айрат. Младший брат Данила. Деловой, практичный, с холодными, как горный ручей, глазами. После гибели брата он взял на себя все внешние дела, а ее, вдову, будто поставили в красивую фарфоровую вазу на полку – живи, существуй, не мешай. Она повернулась и пошла в кабинет, где уже ждал Айрат. Он стоял у карты, изучая владения Муратовых, и без тени смущения повернулся к ней, когда она вошла. «Диляра. Погода ужасная. Дороги занесет. Я, пожалуй, заночую в восточном флигеле, если позволишь». Его тон был ровным, но в словах слышалось не просьба, а констатация. «Конечно, Айрат. Ты как родной». Фраза повисла в воздухе горькой усмешкой. Ничего родного в нем не было. Он протянул ей сложенный лист бумаги с сургучной печатью. «От нашего соседа, Тимура Сафина. Снова предлагает обсудить продажу южного луга. Говорит, земля там бесплодная для нас, а ему для выпаса не хватает». Диляра взглянула на письмо, не беря его. «Луг не продадим. Данил говорил, что там ключ бьет, живительный. Просто русло засыпало». Айрат усмехнулся коротко и сухо. «Данил много чего говорил. И где он теперь? Мы должны быть практичны, Диляра. Тебе нужны средства, чтобы содержать это… все». Он обвел рукой кабинет, полный книг, дорогих, но старых вещей. В его жесте читалось пренебрежение. «Аметист еще цел?» – неожиданно спросил он, и его холодный взгляд скользнул в сторону двери в гостиную. «Цел, – ответила Диляра, чувствуя внезапную дрожь вдоль спины. – На своем месте». «И хорошо. Пусть охраняет». Айрат вышел, оставив после себя запах холодного ветра и конской сбруи. Диляра осталась одна. Она подошла к Аметисту, взяла тяжелую оправу в руки. Камень, обычно лишь прохладный, вдруг отозвался едва уловимым, глухим теплом, будто живое сердце. В тот же миг в окно ударил особенно сильный порыв ветра, загасил две из трех свечей в люстре, и в полумраке Диляре показалось, что из глубины одной из трещин мелькнул слабый, фиолетовый отсвет. Она отшатнулась, чуть не уронив реликвию. Суеверный страх, дремавший в ней весь этот год, проснулся. Возможно, камень чувствовал что-то. Что-то плохое. Или… предупреждал. Поставив Аметист на место, она твердо решила завтра же, не взирая на метель, поехать в южный луг. Увидеть все своими глазами. Нужно было что-то делать, а не просто ждать, пока Айрат или такие, как Сафин, разорят на части память о Даниле. Она не заметила, как в окно флигеля, где поселился Айрат, на миг брызнул желтый свет фонаря. А в свете том мелькнула тень – не его одна, а две, сблизившиеся для короткого, но оживленного разговора.
