Глава I. Зеркала и бездна
В ту самую минуту, когда зеркальные, до зеркального же блеска отполированные двери этого нового, лишенного всякого человеческого тепла и скроенного по последней заграничной моде подъемника плавно, с едва слышным электрическим жужжанием сомкнулись, отсекая Викторию Арнольдовну от суетливого, тщеславного и в сущности своей глубоко бессмысленного шума её собственного швейного заведения, она испытала то особенное, хорошо знакомое всем усердным, одиноким и уставшим от собственного успеха людям чувство мимолетного удовлетворения, которое, однако, всегда смешивалось в её чуткой душе с тайной, необъяснимой тревогой о будущем. Лидочка, её личная ассистентка, чье миловидное, но глуповатое и плоское лицо еще мгновение назад выражало крайнюю степень того девического, рабского почтения, какое обычно питают мелкие служащие к своим благодетелям, что-то тонко, пронзительно и совершенно некстати закричала сквозь закрывавшийся проем о новых поставках искусственного китайского меха, — ce pauvre poil de Chine, как с неизменной брезгливостью называл его их старый, пресыщенный своим ремеслом главный закройщик, — но Виктория Арнольдовна уже не слушала её. Она стояла неподвижно, устремив свой строгий, испытующий взгляд в зеркальную стену кабины, где отражалась её собственная, безупречно одетая в дорогой брючный костюм от Valentino фигура, и думала о том, как странно, как глубоко несправедливо и фальшиво устроена вся эта современная жизнь. Ей думалось о том, что женщина, достигшая, казалось бы, высшей степени независимости, богатства и общественного признания, в сущности своей остается лишь заложницей бесконечной, изнуряющей комедии, где она вынуждена ежеминутно доказывать свое право на это признание людям, которые неспособны отличить истинного, благородного лионского бархата от дешевой подделки из полиэстера.
Кабина подъемника, мерно подрагивая, скользила вниз, мимо залитых электрическим светом этажей огромного офиса на Новой Риге, а в голове Виктории Арнольдовны, помимо её воли, одна за другой сменялись мысли о ценности всего того, чему она посвятила последние двадцать лет своей земной жизни. Она вспоминала утренний разговор с поставщиками, их лживые, заискивающие улыбки, вспоминала капризных поп-див, требовавших перешивать готовые платья прямо на них за пять минут до выхода на сцену, и во всей этой бесконечной веренице лиц ей не находилось ни одного живого, искреннего человеческого чувства, ни одного взгляда, который не был бы продиктован корыстью или суетным желанием казаться больше, чем они есть на самом деле. «Для чего всё это? — спрашивала она себя, и это был тот самый вопрос, который всегда пугал её своей простотой и неразрешимостью. — Зачем я бегу по этому замкнутому кругу, ублажая чужое тщеславие, если моя собственная душа остается такой же пустой и холодной, как это зеркальное пространство?»
