Глава 1: Багровый идёт на восток
Выехали затемно.
Кирилл не любил прощаний. Стоять на крыльце, смотреть на мокрые глаза Матрёны, слушать напутствия Григория, который старался держаться, но голос всё равно дрожал, – всё это было хуже любого боя. В бою ты знаешь, куда бить. А здесь – только пустота в груди и обещание, которое может не сдержать.
– Вернёшься, барин, – сказал Григорий, когда Кирилл уже взялся за стремя. Не спросил. Утвердил.
– Вернусь, – ответил Кирилл.
Матрёна перекрестила его широким старинным крестом, потом перекрестила Ворона, потом – всю колонну. Губы её шевелились беззвучно, и Кирилл не стал спрашивать, какую молитву она читает. Наверное, ту, что спасала солдат на южной войне. Ту, что читают матери, когда сыновья уходят в темноту, откуда возвращаются не все.
Вероника ехала справа. Она была бледнее обычного – три недели восстановления после двух лет комы не могли стереть всех последствий. Но плечи её были расправлены, подбородок поднят, а на поясе висел тот самый меч, который когда-то принадлежал её деду. Она настояла, чтобы взять его в поход.
– Он лёгкий, – объяснила она, когда Кирилл спросил. – И я не хочу таскать железо, которое видело только учебные бои. Этот меч помнит настоящую кровь.
Кирилл не спорил. Он вообще перестал спорить с Вероникой после того, как она открыла глаза и первым делом спросила не «где я?», а «где мой меч?».
Ворон фыркнул, перебирая копытами. Жеребец был под стать хозяину – чёрный, как ночь, с алым отблеском в глазах, когда свет магических фонарей падал под нужным углом. Григорий говорил, что поймали его в табуне одичавших лошадей на южных рубежах. Кирилл не проверял. Ему нравилось думать, что Ворон и правда вырос в степи, под свист ветра и запах полыни.
За спиной у Кирилла покачивался в седле Алексей. Друг смотрел на дорогу с привычной хмурой сосредоточенностью, но иногда бросал короткие взгляды на Кузьму, который ехал слева и о чём-то увлечённо спорил с Михаилом. О чём? Кирилл не вслушивался. Кажется, о том, как лучше сушить печати, чтобы они не трескались от перепада температур. Кузьма утверждал, что в тепле, Михаил – что в холоде. Спор тянулся ещё от усадьбы и, судя по всему, был рассчитан на всю дорогу до востока.
Сеня замыкал колонну. Он то и дело оглядывался на усадьбу, пока та не скрылась за поворотом, и Кирилл заметил, как парень вытер глаза рукавом. Сеня был самым младшим в отряде и самым тихим. Но его щиты спасали им жизнь уже трижды, и Кирилл знал: за тишиной скрывается сталь. Такую не сломать.
Оболенский ехал отдельно – чуть в стороне, как всегда, когда ему не нужно было ни с кем говорить. Княжич за время пути изменился. Исчезла та насмешливая лёгкость, которая была в нём в школе. Теперь в его глазах поселилась какая-то тяжёлая, колючая серьёзность, и Кирилл иногда ловил себя на мысли, что не знает, что у Оболенского на уме. Это беспокоило, но не настолько, чтобы спрашивать. У каждого есть право на свои тайны.
