Дверь хлопнула так, что в прихожей дрогнуло зеркало, и Анна на секунду задержала ладонь на ручке, будто от этого могла удержать в квартире не человека, а остатки собственного терпения.
В подъезде кто-то громко захлопнул свою дверь следом, лифт где-то в шахте недовольно загудел, и всё это сложилось в знакомую какофонию конца очередной попытки жить «как нормальные люди», где нормальность почему-то всегда заканчивалась в день оплаты. В коридоре ещё висел сладковатый запах чужого дезодоранта, под ним проступал мокрый след от ботинок, а у Анны в голове звенели последние фразы, сказанные слишком спокойным голосом, потому что иначе она бы перешла на крик, а крик в её квартире звучал как поражение.
Она прошла вдоль узкого коридора, по привычке отмечая то, что придётся отмывать, поднимать и чинить, потому что после каждого жильца оставалось ощущение, будто через неё прошёл маленький ураган, который зачем-то потрогал все поверхности.
На полке у входа лежали квитанции за коммуналку, аккуратно сложенные стопкой, но от этого они не становились легче, и Анна коснулась краешка пальцем так, словно проверяла температуру собственной тревоги. Возле стены стояла старая сушилка, на ней висели носки и полотенце, которые она забыла снять ещё утром, и теперь они выглядели как флаги капитуляции в бытовой войне, в которой она почему-то всегда воевала одна.
Из комнаты донеслось шуршание пакета, который она так и не убрала после последних покупок, и этот звук неожиданно разозлил её сильнее, чем всё остальное, потому что он был мелким, глупым и совершенно лишним, но именно такие мелочи доказывали, что она держится на честном слове и тонкой нитке. Анна резко вдохнула, задержала дыхание на секунду и выдохнула медленно, стараясь превратить злость в действие, потому что действие хотя бы давало иллюзию контроля.
Её бывший жилец, очередной «нормальный», которого она сначала пыталась уважать, а потом просто терпела, исчез за дверью минуту назад, но слова его извинений всё ещё топтались у неё в ушах.
Он говорил о задержке зарплаты, о каких-то переводах, о «всё будет завтра», и каждое «завтра» звучало как плевок, завернутый в вежливость, потому что завтра всегда наступало для неё, а не для него. Анна вспомнила, как он вчера улыбался, когда спрашивал, можно ли ещё пару дней подождать, и эта улыбка теперь казалась ей не человеческой, а рекламной, как баннер, который обещает скидки, а потом показывает мелким шрифтом условия.
Она открыла шкафчик у входа, достала из него тряпку и средство для пола, хотя разум подсказывал, что сейчас не время убираться, а время сидеть и смотреть в стену. Анна знала за собой, что, когда она начинает смотреть в стену, внутри появляется пустота, и пустота быстро превращается в самоунижение, а самоунижение ей было не нужно, особенно сегодня. Она прошлась тряпкой по мокрым следам, вытирая не столько грязь, сколько ощущение, будто кто-то снова оставил на её жизни отпечатки, не спросив разрешения.
