Двенадцать лет меня звали чужим именем, и всё это время я по ночам шёпотом возвращала себе своё — тихо, как банкуют последний уголь, чтобы к утру осталось хоть немного тепла и было чем разжечься.
Лисанна. Лисанна Кальдор. Я повторяла это под одеялом из колючей шерсти, в келье, где замок щёлкал снаружи, и считала: одна ночь, ещё одна, ещё. Я выжила не огнём — огонь в плену выдавал. Я выжила тем, что не дала погаснуть имени.
Теперь имя было при мне, и замки больше не щёлкали снаружи. А я всё равно вздрогнула, когда возница тронул железное кольцо ворот, и оно лязгнуло.
— Приехали, госпожа наставница, — сказал он и почему-то понизил голос, как понижают его в храме и на кладбище. — Зелёная Обитель.
Я смотрела на ворота и считала свободы, как считала когда-то ночи. Я могу выйти из этой повозки сама. Я могу пойти, куда хочу. Никто не запишет меня в книгу под номером. Три свободы. За двенадцать лет я научилась не верить и трём, пока не проверю каждую ногами.
Год прошёл с тех пор, как меня нашли. Год я прожила в Алом дворе, в доме брата, и брат любил меня так, что я задыхалась. Эйдан выстроил вокруг меня стену из заботы — мягкую, тёплую, без единого замка, и всё равно стену. Меня не пускали к огню одну. Меня будили, если я слишком долго не отзывалась. Яра, его жена, единственная понимала: она сама поднялась из золы и знала, что человека, которого держали в клетке, нельзя лечить новой клеткой, пусть и золотой. Это Яра сказала Эйдану: «Отпусти её туда, где она будет нужна, а не сохранна». Это Яра дала мне адрес школы в пустошах.
Эйдан отпустил меня, как отпускают руку над пропастью — медленно, разжимая по пальцу. На прощание он сунул мне в дорогу узелок с углём — настоящим, древним, из гротов Кальдор. «Если будет совсем темно, — сказал он, — разожги и вспомни, что ты дома, даже если дом за тридевять земель». Я везла этот уголь у сердца и ни разу не разожгла. Я приехала учить детей не бояться темноты. Стыдно было бы признаться, что наставница возит с собой ночник.
Над пустошами стоял странный свет. Я знала, что это за место — мне рассказывал брат, и голос у него тяжелел, когда он говорил. Обитель Пепла. Сюда свозили тех, у кого нашли запретный дар, и отсюда не возвращались, а если возвращались, то золой в чужих склянках. Я ехала и ждала увидеть камень, серость, мёртвую землю.
А земля зеленела.
Сквозь пепельную корку, серую и слежавшуюся, как зимний наст, пробивались побеги — тонкие, наглые, ярко-зелёные, целыми островами. Кто-то вспорол мёртвую почву, кинул семена прямо в золу, и зола, оказывается, помнила, как родить. Над бывшими казематами поднималась стеклянная крыша — зелёное стекло на чёрных рёбрах, и под ним угадывался свет, тёплый, живой, не тюремный.
