Я поднялся из-за стола первым, отодвинув тяжелый резной стул. Он скрипнул по паркету, и этот деревянный, домашний звук показался в тишине неуместно громким. Желания прощаться или изображать бодрость не было. Разговор попросту пересох, как вода в перегретом радиаторе. Слова закончились, аргументы — тем более, а расписывать очевидное по третьему кругу не имело смысла.
Пожалуй, что мы обсудили всё. Теперь, когда голоса умолкли, в комнату вернулась равнодушная к нашим тревогам ночь, которую предстояло чем-то заполнить. Я огляделся. Высокие потолки тонули в полумраке, по углам жались тени от книжных шкафов. Странное чувство — находиться в доме, который принадлежит тебе, но ощущать себя случайным постояльцем, которого пустили переждать непогоду. Здесь было уютно и пахло приятно. А от меня несло гарью и кислым, въедливым потом человека, проведшего сутки в закрытой кабине.
Дана сидела напротив, не поднимая головы, и крутила в пальцах серебряную чайную ложку. Еще в начале разговора, когда я только вошел, она едва заметно повела плечом и чуть отодвинулась. Жест был вежливым, почти неуловимым, но красноречивым. Винить её было бы глупо. После многих часов в нейросопряжении пилот, испытывавший экстремальные нагрузки, пахнет не полевыми цветами. Добраться до бани, побриться и смыть с себя этот липкий налет войны, категорически было нельзя. Если я так поступлю, то отправиться на ночную вылазку будет во сто крат сложнее. Глаза слипались, веки казались налитыми свинцом.
— Всё? — тихо спросила она, не глядя на меня.
— Всё, — ответил я.
Мой голос прозвучал хрипло. Между нами повисла пауза, тяжелая и вязкая. Казалось, надо что-то добавить, подбодрить, сказать что-нибудь человеческое, не касающееся калибров и фланговых атак. Но в голове мельтешили только схемы подачи топлива и показатели температуры химической реакции.
Я шагнул к двери, чувствуя, как затёкшие мышцы неохотно включаются в работу. Я был чужеродным элементом в этой гостиной, грязным пятном на безупречном уюте особняка.
Не оборачиваясь, взялся за холодную бронзовую ручку двери и замер. Снаружи, за толстыми каменными стенами, там, где город встречался с подступающей тьмой, глухо ухнуло. Звук был низким, утробным, он прошел сквозь фундамент, сквозь подошвы сапог и отдался в солнечном сплетении. Работала тяжелая артиллерия. Только на этот раз не наша. Это был прилёт. Закончилась наша стрельба как в тире по тем кто не в состоянии ответить.
На столе, у самого края, тонко и жалобно звякнула забытая кем-то десертная вилка, ударившись о край фарфорового блюдца. Этот мелкий, домашний дребезг прозвучал страшнее прилёта. Я постоял еще секунду, слушая, как этот звук затихает, растворяясь в тишине большого, чужого мне дома, и вышел в коридор.
