Телега подпрыгивала и скрипела, налетая на кочки. Вороная кобыла стрелой неслась сквозь туман. Он тоненькими ленточками стелился по опавшей хвое и окутывал толстые стволы старых сосен. Кобыла хрипела. Сквозь сизую пелену она видела дорогу достаточно хорошо, саженей на двадцать. Копыта шлёпали по грязи так же бешено, как билось её сердце. Высокие сосны всё реже проносились перед глазами – лес оставался позади.
– Давай, Бурька, – кричал молодой возничий. Свист хлыста рассёк воздух. Кобыла заржала, но бежать быстрее не могла. Она бы с радостью прибавила ходу, лишь бы вырваться из этой чёртовой дымки. Третьи сутки в пути выжали из молодой лошади почти все силы. Редкие остановки, чтобы попить, сил не прибавляли. – Мчи, пока нас не сожрали.
Позади раздался протяжный волчий вой. Внутренности сковал холод. В руках парня заскрипели кожаные поводья. Напряжённые скулы, опущенные брови: на его лице читалась злость – но точно не страх. Страх сидел глубоко внутри, откуда молодой возничий старался его не выпускать.
– Нагоняют, душегубушка, – лёгкий женский голос, словно эхом, раздался в голове.
– А то я без тебя не слышу, что нагоняют, – резко прошипел он, не отрывая глаз от дороги. Кобыла тяжело фырчала. Она неслась вперёд. К спасению, если оно там есть, хотя и вряд ли она думала именно об этом (если лошади вообще могут так размышлять).
– Точно, дорога верная? – Взмах руки и хлыст с новой силой обрушился на задок Бурьки.
– Всё зависит от того, куда ты хочешь приехать, – прозвучало с издёвкой. – Если к своей смерти, то да, дорога верная.
Стая завыла. Теперь вой стал ближе, громче, ледянее. Парень оглянулся. Дымка, чёрные стволы сосен, и больше ничего. Но он чувствовал кожей, каждой клеточкой тела: они совсем рядом.
– Если нас сегодня съедят, я вернусь и ещё раз тебя убью, – он дёрнулся. Зубы сковала оскомина, а вместе с ней появился и вязкий привкус гнили. Возничий заводил скулами. – Ну и кого там ещё принесло?
В паре десятков саженей прямо посреди изъезженной дороги стояла бледная, почти как сам туман, женщина. Её длинную белую ночную рубаху покрывали бурые пятна. Она держалась руками за живот и пристально смотрела на повозку, которая летела прямо на неё.
Женщина открыла рот, и по подбородку заструились два тёмных ручейка.
– Пмм…хх… – больше гортанный хрип, чем что-то членораздельное, вырывалось из её глотки. – Пмм…хх… Пмм…хх… – выдавливала из себя женщина. Её голос. Он, подобно сотне обжигающих пчелиных жал, стремительно впивался под кожу.
Возничий мотнул головой, но это
