«Смелость — это не отсутствие страха. Это осознание того, что есть нечто гораздо более важное, чем страх. И это знание скрыто в наших хрониках».
Пролог: Хроники Годрика
Ветер выл над шотландскими холмами так, словно сами древние камни оплакивали что-то, чему ещё только предстояло случиться.
Годрик Гриффиндор стоял на коленях посреди сырой пещеры, и его тяжёлое дыхание белыми облаками таяло в ледяном воздухе. Снаружи бушевала одна из тех зимних ночей, когда даже волки предпочитают отсиживаться в логове, но он не чувствовал холода. Пот заливал глаза, стекая по лбу горячими дорожками, руки дрожали мелкой противной дрожью, а в груди полыхало то, что он тщетно пытался унять уже третий час.
Огонь.
Нет, не тот, что плясал в грубо сложенном очаге у входа, отбрасывая на стены пляшущие тени. Другой огонь. Тот, что родился в нём самом много лет назад и с каждым днём разгорался всё ярче, требуя выхода, требуя воплощения, требуя...
— Тихо, — прошептал он, обращаясь неизвестно к кому. — Тихо, говорю.
Голос его сел и охрип — за последние дни он почти не разговаривал, только шептал слова древних наречий, которые никто из ныне живущих уже не помнил. Перед ним на плоском гранитном валуне лежало то, ради чего он ушёл сюда, в эту дикую глушь, оставив друзей и соратников за сотни миль.
Меч.
Годрик протянул руку и провёл пальцами по лезвию. Идеальная сталь, кованая с таким тщанием, какого свет ещё не видывал. Рукоять, украшенная рубином размером с добрый каштан, тускло мерцала в отсветах очага. Прекрасное оружие. Грозное оружие. Оружие, которое войдёт в легенды и будет передаваться из поколения в поколение, служа достойным наследникам его дома.
— Но разве в этом сила? — спросил он у пустоты. — Разве в стали?
Рубин на рукояти вспыхнул алым, словно услышав его голос.
Годрик усмехнулся — горько, почти с отчаянием. Три месяца он потратил на этот меч. Три месяца почти без сна и отдыха, вкладывая в каждое движение молота всю свою страсть, всю свою веру в правое дело. Меч получился таким, что сам гоблинский король позавидовал бы мастерству человека. И что с того?
Он устало опустился на каменистый пол, прислонившись спиной к холодной стене. Плащ, некогда алый, как кровь, превратился в грязную тряпку, борода отросла и свалялась, глаза ввалились от постоянного недосыпа. Сейчас он меньше всего походил на великого основателя, одного из четырёх, чьи имена будут помнить через тысячу лет. Сейчас он был просто человеком, загнанным в угол собственным даром.
— Проклятие, — выдохнул он. — Великое, прекрасное, невозможное проклятие.
