Глава 1. Грязь, полынь и персидские колыбельные
Вы, верно, думаете, что проснуться в новом теле, да еще и в другой эпохе — это зело весело? Насмотрелись, небось, движущихся картинок, где герой по мановению ока выхватывает сверкающий клинок, обряжается в шелка и начинает рубить супостатов направо и налево, попутно соблазняя первых красавиц.
Спешу вас разочаровать. Первое, что я осознал, когда пелена сошла с моих глаз, — это то, что я сижу голым задом в теплой, чавкающей навозной жиже посреди казачьего база. И мне четыре года от роду. На дворе, если переводить на ваше летоисчисление, стоял год тысяча пятьсот тридцать девятый. Хотя здесь, на Нижнем Дону, года считали иначе — от сотворения мира, да и то не шибко забивали этим головы. Куда важнее было знать, когда лед вскроется и когда татарин в набег пойдет.
Я поднял перед собой ладони. Крошечные, пухлые, перемазанные в глине. Попытался сказать что-то вроде: «Какого рожна тут происходит?», но из горла вырвалось лишь невнятное мычание. Голосовые связки четырехлетнего мальца не поспевали за разумом взрослого мужа. Взрослого мужа из… откуда? Память была странной, словно продырявленный кувшин. Я помнил концепции, слова, идеи из будущего, но не помнил своего прошлого имени. Зато я четко знал, что теперь меня кличут Фролом. Фролом Ермолаевым сыном.
— Фролка! А ну, пострел умытый, иди к матери, неча в грязи валяться! — раздался певучий, с заметным гортанным акцентом голос.
Я повернул тяжелую, посаженную на тонкую детскую шею голову. На пороге нашего куреня — сплетенного из хвороста и обмазанного глиной строения, крытого камышом — стояла женщина. О, это отдельная история. Донские казаки той поры жен себе добывали в походах, брали ясырь. Мой батя, Ермолай, человек крутого нрава и медвежьей силы, несколько лет назад сходил с ватагой за Хвалынское (Каспийское) море. И привез оттуда не только тяжелые персидские ковры да серебро, но и мать мою.
Звали ее Ширин. Здесь, конечно, окрестили по-своему — Дашей, Дарьей. Но персиянкой она от этого быть не перестала. Высокая, тонкая в кости, с волосами черными, как вороново крыло, и глазами цвета пережженной степной земли. Она носила казачий сарафан, но повязывала платок на свой, восточный манер, а в курене у нас пахло не только кислой капустой, но и терпкими пряностями, которые она чудом сохранила в резном ларце. Именно от нее мне досталась смуглая кожа и тяжелый, недетский взгляд из-под черных, как смоль, вежд.
