Глава 1. Пепел победителей
В ваших школьных учебниках пишут гладко. Пишут красиво и величественно: «Октябрь тысяча пятьсот пятьдесят второго года. Войска Ивана Грозного взяли Казань. Конец трехвековому противостоянию. Русское Царство приросло великими землями».
Читаешь такое — и перед глазами встают гордые витязи в начищенных доспехах, которые вытирают мечи шелковыми платками, пьют вино из татарских кубков и едут домой к женам.
Хрен там. История — дама лживая, и косметики на ней больше, чем на портовой девке.
Взять столицу — это только разворошить осиное гнездо. Когда мы обрушили стену и ворвались в город, мы перебили нукеров, сожгли дворцы и захватили казну хана Едигера. Но мы не смогли убить саму идею. Обычные татары, черемисы (марийцы), чуваши, мордва — все они никуда не делись. Они взяли свои луки, посадили баб на телеги и ушли. Ушли в бескрайние, непролазные леса на левом и правом берегах Волги.
И началась такая партизанщина, что любой Вьетнам или Афган показались бы детским утренником. В историю это войдет как Черемисская война. А для нас, донцов, которые по дурости (или по жадности тысяцкого Степана) задержались на царской службе, это обернулось зимним, вязким, кровавым адом.
Шел январь тысяча пятьсот пятьдесят третьего года.
Зима в Поволжье выдалась лютая. Снега навалило по пояс коням. Лес стоял мертвый, промерзший до звона, но в этой мертвечине таилась смерть. Конный казачий строй здесь был полезен так же, как вилка при поедании супа. Ты не можешь рубить саблей, когда ветки хлещут по лицу, а конь вязнет в сугробах. Зато татарская стрела с костяным кутасом, выпущенная невидимым охотником из-за толстой сосны, находила цель безотказно.
Я сидел у чудовищно дымящего костра в нашем временном лагере-засеке, в полусотне верст севернее сгоревшей Казани. Глаза слезились от едкого дыма сырой осины, но отходить было нельзя — мороз вытягивал тепло даже через толстый бараньей тулуп.
Мне шел семнадцатый год. За прошедшие месяцы я похудел так, что скулы заострились, как лезвия моих хазарских ножей, а глаза запали. Донская степь, прожаренная солнцем, казалась теперь несбыточным раем.
Рядом, стаскивая промерзшие ичиги (сапоги), матерился сквозь зубы Сашка.
— Выкурить их надо, гнид лесных, — зло сопел он, растирая побелевшие от холода пальцы ног. — Али спалить тут все к едреней фене. Вчерась Матвеев десяток в Арский лес сунулся — четырех седоков пустых лошади обратно принесли. Словно сквозь землю провалились татары.
