Дрогнуло пламя свечи, забилось, словно в припадке, оживило на полу и стенах бледные тени. Извивались тени, вытягивались в нитку, силились дотянуться до чего-то незримого. Сгустился воздух, наполнился запахом воска да едва уловимой горечью ладана, что тлел в глиняном кадильце в углу.
Дрогнуло вновь пламя, погасло на миг, погрузило во мрак горницу. Задрожали тени, заскользили по бревенчатым стенам. Казалось, больше не подчинялись они свету, а ждали, когда потухнет свеча, чтобы заполнить освещённые прорехи.
— Не к добру, — прошептал слуга, сотворил знак от сглаза и нечисти, сплюнул через плечо.
Сидел уставший князь, опершись о дубовый стол и положив в ладони голову; поднял взгляд, едва услышал сказанное. Мелькнула в глазах его затаённая тревога. Резкие морщины прорезались на худом его бледном лице, очертили тени, что легли под ясными глазами, в которых ещё читалась былая удаль.
— Не каркай, — тихо, но твёрдо сказал он слуге. На единый миг дрогнул его голос, и князь поспешно провёл ладонью по бороде, словно отгоняя дурные мысли.
Переступил с ноги на ногу слуга, принялся собирать со стола посуду да остатки утренней трапезы. Забренчали миски, заскребли по дереву ложки, глухо стукнулась о столешницу глиняная кружка.
— Оставь. После уберёшь. Когда закончится всё, — поднял князь руку. Дрожали пальцы его. Сжал он их поспешно в кулак да положил руку на стол.
Замер слуга, вздохнул, поправил на шее шнурок с оберегом от колдовства и зла всякого. Переставил миски, молвил:
— Не тревожься, княже. Моя баба одного за другим четверых принесла. Родила и вновь за работу. Утром печь истопила, меня проводила; а вечером возвращаюсь — в зыбке младенчик кричит, моей рубахой обвитый. А баба моя снова у печи хлопочет, старшенькие за подол цепляются. Ладно всё будет, а ты спать лучше иди; утром встанешь и княгиню с младенцем поприветствуешь. Чего сидеть тут да думы разные думать? Бабы они, как кошки.
— Кошки, говоришь… Прячутся кошки, беду учуяв. А мне нельзя прятаться, — скользнула в глазах князя горькая усмешка. — Сильна моя княгиня, подстать мне, и дитя сильным будет. Не оскуднеет кровь рода.
Хотел было что-то сказать слуга, да поднял руку князь, останавливая его. Тягостная тишина воцарилась в горнице, нарушаемая треском свечей да далёким воем собаки — то ли на луну, то ли чуя недоброе. Шевелились на стенах тени, точно прислушивались к разговору, сплетались в неведомые знаки.
Вгляделся в пляшущее пламя князь. То вытягивалось оно вверх, пытаясь дотянуться до потемневшего потолка, то припадало к фитилю, будто собираясь угаснуть навечно. На миг почудилось князю, что спускаются со стен тени, сходятся вокруг него, шепчут слова непонятные. Различил он воина молодого, старуху с распущенными волосами. Моргнул князь. Исчезло наваждение.
