Туман над Полотой стоял такой густой, что казалось, будто мир кончается на расстоянии вытянутого весла. Утро было серым, промозглым, насквозь пропитанным сыростью ранней осени и запахом тины.
Рыбак Митрофан сплюнул в зеленую воду, подгребая левой рукой, чтобы выровнять лодку-долбленку.
– Греби давай, Олешка, не спи, – прохрипел он напарнику, конопатому парню, который клевал носом на корме. – Рыба ждать не будет.
Олешка вздрогнул, потер замерзшие плечи под грубой рубахой и неохотно взялся за весло. Камыши шуршали сухо и тревожно, словно перешептывались о чем-то недобром. Лодка медленно скользила сквозь высокие стебли, разрезая молочную пелену тумана.
– Тихо, – вдруг сказал Митрофан, поднимая руку.
– Что там, дядька? Щука зашла? – оживился Олешка.
– Тш-ш… Смотри. Вон там, у коряги. Цветом больно ярко.
В серой, безрадостной палитре речного утра, среди бурого камыша и черной воды, пятно ярко-алого цвета резало глаз. Ткань. Дорогая, крашеная ткань, какую простой люд надевал разве что на похороны или свадьбу, да и то не свою.
Лодка мягко ткнулась носом в переплетение корней прибрежной ивы. Камыши расступились, открывая то, что скрывала река.
Это был не топляк и не дохлая скотина. В воде, зацепившись дорогим, шитым золотом кафтаном за сук, лежал человек. Голова его была откинута назад, наполовину погружена в ряску, но лицо… лицо виднелось отчетливо.
– Матерь Мокошь, заступись… – прошептал Олешка, крестным знамением закрываясь от увиденного, но глаз отвести не смея.
Мертвец был богат. Сапоги из красной кожи, сафьяновые, на пальцах, сжавших речную траву – серебряные перстни с каменьями. Но не богатство испугало рыбаков.
Штаны купца – а это явно был купец – были спущены до щиколоток, открывая худые бледные ноги и срам, посиневший от холода воды. Однако самым жутким был цвет кожи. Тело не разбухло, как обычно бывает у утопленников. Наоборот. Оно казалось высохшим, словно старый пергамент, который забыли на солнцепеке. Кожа, серая, с сеткой мелких трещин, обтягивала череп так плотно, что казалось, вот-вот лопнет. Глазницы запали глубоко, превратившись в черные провалы.
И при всем этом ужасе, на лице мертвеца застыла улыбка. Блаженная, почти экстатическая гримаса удовольствия, которая на иссохшем лице смотрелась кошмарным оскалом.
– Это ж Ждан… – Митрофан узнал покойника. – Купец Ждан. Тот самый, что половину посада в долгах держит.
– Жаден был, как бес, – выдохнул Олешка. – Говорили люди, подавится он золотом своим. Вот, видать, и подавился. Водяной его забрал?
