Если тебе с самого детства вколачивают в голову, что черное — это белое, а горькое — сладкое, то годам к тридцати ты либо окончательно дуреешь, либо начинаешь кое-что подозревать.
Матвей не сдурел. Но и мудрецом не стал. Он был обычным бондарем в небольшом городке под названием Нижние Вешки. Делал бочки. Хорошие, крепкие бочки из дубовой клепки, в которых ни квас не кис, ни солонина не тухла. Работа понятная, а главное — далекая от политики. И упаси старые боги… то есть, Единый Истинный, от вопросов веры.
Хотя насчет веры Матвей, как и большинство мужиков, помалкивал. Себе дороже.
Утро не заладилось сразу. Сперва треснул отличный обруч, который Матвей осаживал на пивную бочку для местного трактирщика, знатно прищемив палец. А через час со стороны рыночной площади потянуло тем самым сладковатым, тошнотворным дымом, от которого у всех нормальных людей внутри всё сжималось.
Опять жгли.
Матвей вздохнул, отложил набойку и вытер пот со лба грязным рукавом. Выходить наружу не хотелось. Сидеть в мастерской, делая вид, что ничего не происходит, было глупо. Если Братья Света заметят, что во время Очищения у тебя двери закрыты и ставни пригнаны, жди гостей. Придут, постучат древком алебарды и спросят: «А чего это ты, брат мой, не радуешься избавлению земли нашей от скверны еретической? Не сочувствуешь ли часом?» И доказывай потом, что ты просто обруч осаживал.
Матвей вышел на крыльцо и прищурился на яркое полуденное солнце. На площади уже разгоралось. Дров святые отцы не жалели — сырая береза давала много густого дыма, а сухой лапник — веселый, злой треск.
Вокруг костра стояла толпа. Люди смотрели, чертили в воздухе Длань Единого, и делали вид, что одобряют. Выделишься — и следующим поленом в этом костре станешь ты сам.
— Опять Прохора, дегтяря, припекают, — тихо раздалось справа.
Матвей даже не вздрогнул. Рядом с его крыльцом, пристроив зад на перевернутую пустую кадушку, сидел дед Тарас — местный гробовщик. Старик был древний, и казалось, он помнил еще те времена, когда солнце светило ярче, а трава была зеленее.
— За что его? — так же тихо, едва шевеля губами, спросил Матвей. — Вроде тихий был мужик. Деготь гнал, никого не трогал. — А за язык и взяли, — Тарас смачно сплюнул под ноги. — Сказал в кабаке после третьей кружки, что ежели Единый так сильно нас любит, то почему у нас налоги трижды в год, а у отца-настоятеля брюхо в телегу не помещается. Ну и нашелся благодетель, донес куда надо. У нас же нынче как? Донеси на ближнего своего, и Единый зачтет тебе это во спасение души. Тьфу, прости господи…
