После неровного сна
Ночь не принесла тишины. Она принесла то странное состояние, когда ты не спишь и не бодрствуешь, а словно завис где-то между, в сером полумраке, где звуки не имеют источника, а мысли — направления.
Вихрь лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок подвала. Трещина в бетоне бежала по стене, как молния, застывшая на полпути к земле. Он уже знал эту трещину наизусть — за четыре дня, что группа стояла в посёлке, она стала ему ближе, чем некоторые лица.
— Не спится? — голос Седого пришел из темноты, тихий, почти бытовой, будто они не в подвале, а на рыбалке.
— Спится, — ответил Вихрь. — Только сон не тот.
Седой хмыкнул. За ним послышался шорох — он перевернулся на бок, устраиваясь поудобнее на тонком пеноматрасе. Через минуту его дыхание выровнялось. Спал он всегда быстро, как падал в обморок. Завидовал Вихрь этой способности — словно выключатель в голове.
Вихрь закрыл глаза. За стеной глухо бубнил电台 — старенький «Дегень» с давно сбитыми настройками, кто-то из соседней группы слушал новости. Слова не разбирались, но тон был знакомый — ровный, усталый, с той особенной интонацией дикторов, когда они читают сводки, к которым давно привыкли.
Он подумал о доме. Не о доме как здании — о доме как запахе. Мамины блины на кухне, отцовский гараж, где пахло машинным маслом и старым железом. Запах дедовой бани — берёзовый веник, жар, от которого перехватывает дыхание. Эти запахи возвращались к нему только перед сном, когда тело теряло напряжение и разум отпускало поводок.
Уснул он так и не заметив.
Утро началось с Булата.
Булат был человеком, который будил остальных не голосом, а делом — звоном котелка, шуршанием пайка, тихим лязгом ложки о край. Этот звук работал лучше любого будильника: организм, приученный к режиму, просыпался раньше сознания.
— Чай, — Булат протянул Вихрю жестяную кружку. Кипяток был мутноватый, со вкусом ржавчины и чего-то цветочного — где-то Булат раздобыл веточку сухой мяты и теперь варил её с торжественным видом, будто не мяту, а баранью ногу готовил.
— Где взял? — Вихрь принюхался.
— Вон, у дома на клумбе росла. Бабка местная, наверное, растила. — Булат вздохнул. — Я аккуратно срезал. Уж она не обидится.
— Бабка уехала ещё в первую неделю, — сказал Седой, присаживаясь рядом. Он выглядел отдохнувшим, и это было редкостью. — Вместе с мятой, наверное, собиралась.
Булат ничего не ответил, только подлил ему тоже.
Вихрь пил мелкими глотками и смотрел на карту, расстеленную на ящике из-под боеприпасов. Карта была потёртая, в сгибах, с карандашными пометками, которые они наносили каждый день, корректируя обстановку. Красный кружок — их позиция. Три синих стрелки — предполагаемые маршруты. И вопросительный знак у перекрёстка, который они не могли взять под контроль уже вторые сутки.
