Асфальт перед главным корпусом еще хранил влажные следы ночного дождя, но сентябрьское солнце уже успело высушить проплешины, превратив их в пыльные ловушки. Лео Савельев стоял на верхней ступени гранитной лестницы, крепко сжимая в левой руке ручку новенького кожаного портфеля. Кожа была дорогой, подарок отца на восемнадцатилетие — жёсткая, пахнущая химией и статусом. В правой руке Лео держал студенческий билет. Твёрдый картон, тисненый золотом герб университета, его собственная фотография, на которой он выглядит так, будто ему только что зачитали приговор.
Он смотрел на массивные дубовые двери. За ними, согласно буклетам для абитуриентов, глянцевым проспектам и рассказам отца, начинался Храм Науки. Место, где гранит науки грызут не зубами, а лазерной точностью скальпеля. Место, где воздух пропитан озоном от работающих суперкомпьютеров и тихим гулом великих открытий.
Лео глубоко вдохнул, ожидая почувствовать этот самый озон.
Вместо этого в легкие ударил сложный, многослойный букет запахов: приторная сладость синтетического манго от вейпа, кислый дух дешевого растворимого кофе из пластикового стаканчика, сырость подвальной столовки и едва уловимый, но въедливый запах старой пыли, свойственный всем государственным учреждениям с вековой историей.
Он моргнул, пытаясь перезагрузить оптику.
Прямо под его ногами, у подножия статуи Михайло Ломоносова, сидели трое. Ломоносов, отлитый в бронзе, сурово смотрел вдаль, сжимая в руке свиток — символ просвещения. У его каменных ног, прямо на свитке, спал, свернувшись калачиком, рыжий корги в смешном жилете со светоотражающими полосками. Сам Ломоносов был густо залеплен стикерами. «Сдаю матан за дошик», «Ищу вписку на хате у м. Университет», «Напишу курсач, дорого».
Трое студентов — два парня и девушка — сидели на низких перилах, ограждающих памятник. Они не просто курили вейпы. Они проводили какой-то сложный алхимический ритуал. Один, с выбритым виском и кольцом в носу, колдовал над дрипкой, капая на спираль густую, как нефть, жидкость. Второй, в огромных наушниках, из которых до Лео доносился агрессивный, пробивающий басами грудную клетку клауд-рэп, пускал кольца пара, стараясь попасть ими в клюв бронзового орла на гербе. Девушка, одетая в винтажную джинсовку, расписанную акрилом, снимала это на старую пленочную камеру, цокая языком, когда кольца распадались слишком быстро.
— Бро, это не физика, это метафизика, — хрипло сказал парень с кольцом, выпуская облако, пахнущее жженой карамелью. — Ты вектор тяги не рассчитал.
