Снизу
Очередь стоит давно. Дольше, чем стоят в ней люди: места в ней передают, как передают имена и долги, от матери к дочери, от отца к сыну, и некоторые рождаются уже в шести тысячах шагов от арки. Она начинается у реки, которой нет, и кончается у белых арок, которые есть. Между ними асфальт, бочки с горящим пластиком, похлёбка, в которой плавает то, чему не дали названия, и хлорка. Хлоркой дроны-санитары поливают землю перед центром, и воздух от этого становится чище и невыносимее.
Гул без слов: кашель, шёпот, плач младенца, чей-то счёт вполголоса. Человек считает шаги, чтобы не считать ничего другого.
Над очередью ходят белые дроны. Каждый, замирая над кем-то, издаёт мягкий звон, как лифт в доме, которого больше нет, и вокруг стихают. Все выучили этот звук. Все знают, что он означает: тебя прочли. Кого-то прочли хорошо. Остальных читают дальше.
Тысяча мест на четырнадцать тысяч заявок. Цифры решают сами. Это удобно: никого нельзя обвинить.
Сверху
Там тихо. Не так, как бывает ночью: так, как бывает в комнате, из которой вынули звук. Ниже восемнадцати децибел, по гарантии производителя. Воздух проходит столько фильтров, что перестаёт пахнуть, и это ценят: запах считается дефектом. Сады тянутся по внутренней стороне тора на шесть километров. Магнолии цветут круглый год, по контракту, и пахнут одинаково на любом расстоянии: так пахнет слово «магнолия», а не цветок. Хлеб за столом называют по месту, где его испекли, как называют фамилии гостей.
Люди ходят медленно. Те, кому никогда не приходилось успевать, двигаются так, будто воздух чуть гуще обычного. У них ровная кожа, одинаково белые зубы, одинаково отдохнувшие глаза. Окна, обращённые вниз, затемнены. Включить «нижний вид» может любой житель, подав заявку, и заявок почти не бывает. Планета висит под ними, огромная и бурая, и на неё не смотрят. Это называется хорошим тоном.
Станция зовётся Ойкуменой: «обитаемый мир». Внизу её никак не зовут. На неё не смотрят: по утрам над горизонтом висит серебряная нить, тоньше царапины на стекле, и очередь глядит под ноги.
Между
Между ними нет дороги. Есть расписание: челнок раз в сутки, тысяча мест раз в год, четыре слова по тихой почте и никаких вопросов. Раз в год сверху опускают милосердие. Оно красиво и недорого: на приёмах его называют благотворительностью, и никто не возражает, потому что возражать нечему.
Есть белые дроны-уборщики. Они ходят в обе стороны и возят пыль: вверх пыль Лос-Анджелеса, вниз пыль станции. Пыль нигде не подписана. Её никто не читает.
Внизу кто-то считает пульсы. Наверху кто-то считает кислород. Оба умеют считать. Оба верят, что цифры не лгут, и в чём-то правы: цифры не лгут. Они просто не говорят о том, чего в них не вписали.