«Закат солнца, восход стали»
Книга вторая: «Гром над океаном»
ГЛАВА 1
Город, который перестал бояться
Раздел 1. «Утро, которое пахнет железом»
Соболев проснулся за час до рассвета.
Это была старая привычка, которую не могла убить даже война. Тело поднималось беззвучно, как будто внутри работал механизм, заведённый много лет назад и не знающий сбоев. Он не открывал глаз — сначала рука сама нащупала пистолет под циновкой. Холодный, надёжный металл. Пальцы проверили предохранитель, передёрнули затвор, дослали патрон. Всё на месте. Пистолет был заряжен, смазан и готов к бою, как и он сам.
Он сел на койке, потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. В голове всё ещё стояла тяжесть — сон не отпускал его до конца. Снился Артём. Снилось, что он стоит на причале в Твери, а вместо Волги — чёрное озеро, и на том берегу — пирамиды. Артём звал его, махал рукой, кричал что-то, что Соболев не мог разобрать. Он пытался шагнуть в воду, но ноги не слушались, как будто приросли к деревянным доскам. Он смотрел, как Артём уходит в темноту, и не мог ничего сделать.
Проснулся с колотящимся сердцем, выругался сквозь зубы и встал.
За окном его комнаты во дворце — том самом, где когда-то жрецы требовали его крови, — уже шумел город. Соболев подошёл к окну, раздвинул занавески — грубую ткань, сотканную ацтекскими женщинами, — и посмотрел вниз.
Теночтитлан просыпался.
Это был не тот город, который он увидел в первую ночь, когда его вели на жертвенник. Тогда здесь пахло дымом, кровью и страхом. Тогда улицы были тёмными, полными теней и шёпота. Тогда люди прятались по домам, боясь богов и жрецов.
Теперь город был другим.
Он перестал бояться. Он научился строить, работать и убивать. Три года войны, три года железа, три года крови — и вот результат. Тысячи домов, сотни мастерских, десятки кораблей. Каналы, по которым шли лодки с рудой и древесиной. Пирамиды, на вершинах которых больше не требовали жертв — там работали паровые машины. Статуи богов, отлитые из железа, из рук которых бил пар.
Город жил. Он дышал, работал, рос. И в этом городе не осталось места для страха.
Соболев надел берцы — старые, потёртые, с подошвой, которая держалась на честном слове и молитве. Натянул куртку — ту самую, чёрную, с потёртыми локтями и въевшимся запахом пороха, который не выветривался даже после стирки. В левом внутреннем кармане — запасной магазин к «Глоку». В правом — сам «Глок». Он проверил его ещё раз, передёрнул затвор. Щелчок прозвучал резко, как выстрел, и разогнал последние остатки сна.
Пора.
Он открыл дверь и вышел в коридор. В тот же момент навстречу ему вышла Яолли. Она уже была на ногах — кормила маленького Севу, которому исполнилось восемь месяцев. Мальчик тянул пухлые ручки к материнской груди, жадно причмокивая, а свободной рукой хватал её за длинные чёрные волосы. Яолли не морщилась — она привыкла к этому за месяцы кормления. Её лицо, когда-то острое, почти хищное, теперь стало шире — не мягче, а как будто более обстоятельное, взрослое. Но глаза — те же. Чёрные, глубокие, с тем самым прищуром, от которого у воинов подкашивались колени. Они не потеряли своей силы. Они стали только глубже.
